Полина Аистова – Золотые пузырьки. Часть 1 (страница 6)

Я прошла в спальню, всё ещё прижимая к себе кота, который уже начал вырываться, и бросила взгляд на телефон. Экран загорелся, высвечивая время. Два часа ночи. Два часа ночи того же самого дня, из которого я ушла. Инга не соврала.

Я рухнула на кровать, чувствуя, как тело наливается свинцом. Тимка спрыгнул и устроился в ногах, свернувшись калачиком. Я смотрела в тёмный потолок, и в моей голове крутились обрывки этого безумного дня: лавандовый свитер, золотой свет парка, бордовый костюм Босса, бесконечные баночки йогурта. Всё это было невозможным, невероятным, пугающим. И всё же, закрывая глаза и проваливаясь в сон, я чувствовала в груди странное, тёплое предвкушение. Я знала, что пузырьки появятся снова. И я знала, что пойду за ними.

Глава 4. Возвращение в серость

Будильник заорал с безжалостностью, на которую способны только дешёвые китайские телефоны и армейские горны. Этот звук врезался в мой сон, как бритва, разрезая тишину на куски, и я, ещё не успев ничего осознать, уже шарила дрожащей рукой по прикроватной тумбе, пытаясь нащупать проклятый источник этого кошмара. Наконец пальцы наткнулись на холодный пластик, и я с силой ткнула в экран. Тишина. Благословенная, спасительная тишина, в которой ещё секунду звенели остатки этого мерзкого металлического трезвона.

Я распахнула глаза и уставилась в потолок.

Белый, с лёгкой желтизной у краёв, которую я замечала только по утрам, когда солнце падало под определённым углом. Без трещин, без золотых разводов, без намёка на волшебство. Обычный потолок обычной квартиры в обычном спальном районе.

Пыльно-розовые обои. Такие привычные, что я перестала их замечать ещё года два назад. Бежевое постельное бельё. Моя подушка, моё одеяло, мой запах – лавандовый гель для душа и что-то ещё, домашнее, уютное, ни с чем не сравнимое. Никакого золотого сияния, никаких лавандовых свитеров, никаких фиолетовых стен и изумрудных оттенков. Всё на своих местах. Всё настоящее. Всё моё.

Несколько секунд я просто лежала, привыкая к реальности. Реальность – странное слово. Раньше оно означало только одно – вот это всё, что меня окружало. Эти стены, этот потолок, этот город за окном, эта работа, этот кот, эта жизнь – скучная, предсказуемая, но такая понятная. А теперь реальностей стало две, и какая из них более настоящая, я пока не решила.

В голове всё ещё крутились обрывки вчерашнего – или не вчерашнего? – сумасшествия. Воспоминания накладывались друг на друга, как разноцветные стёкла в калейдоскопе: бордовый костюм Босса, идеально сидящий на его широких плечах; спокойное, почти отстранённое лицо Инги, когда она говорила о временной петле как о чём-то само собой разумеющемся; золотой свет, заливающий парк, в котором листья переливались от бронзы до червонного золота; бесконечные баночки «Даниссимо» в холодильнике, который сам себя наполнял, словно по волшебству.

И главное – обещание. Тихий голос где-то на границе сна и яви: пузырьки появятся снова. Когда – неизвестно. Но они придут. И я пойду за ними. Я уже знала это так же твёрдо, как знала, что завтра наступит утро.

Но сейчас меня отвлекло от размышлений нечто более насущное и гораздо более земное. Громкое, настойчивое, требовательное «Мя-а-ау!» раздалось откуда-то с уровня пола, и в этом звуке было столько кошачьего высокомерия и нетерпения, что я невольно улыбнулась. Я приподнялась на локте. Тимка сидел у кровати, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня с тем самым выражением, в котором безошибочно читалось: «Ты спишь, а я умираю. Умираю от голода. Прямо здесь. На твоих глазах».

– Доброе утро, пушистый шантажист, – пробормотала я, свешивая ноги с кровати.

Тимка, поняв, что его послание достигло адресата, рванул в сторону кухни, громко цокая когтями по паркету. Я натянула халат и поплелась за ним, чувствуя, как утренняя прохлада пробирается под ткань. На кухне всё было привычно и обыденно – серые шкафчики, старая плита, моя любимая кружка с трещинкой на боку. Я засыпала корм в миску, и Тимка с урчанием набросился на завтрак, забыв о моём существовании в ту же секунду, как только зубы коснулись первого кусочка. Его хвост удовлетворённо подрагивал, а уши были развёрнуты в стороны – верный признак того, что он полностью поглощён процессом и не намерен отвлекаться на посторонние раздражители вроде меня.

Я смотрела на него, и в груди защемило от странной, иррациональной нежности, смешанной с грустью. Вот бы можно было взять его с собой. Посадить в сумку, принести в офис, пусть бы сидел под столом и иногда выглядывал, чтобы потребовать вкусняшку. Но нет, работа – это мир людей, мир галстуков, дедлайнов и офисной вежливости, за которой часто ничего не стоит. Мир, в котором нет места котам, золотым пузырькам и временным петлям. Только таблицы в Excel, отчёты и совещания, на которых все делают вид, что им не всё равно.

– Ладно, Тим, охраняй квартиру, – сказала я, и кот на секунду поднял голову, словно действительно понял, что я сказала.

Я быстро собралась. Душ, лёгкий макияж, чтобы хоть немного скрыть следы усталости после безумной ночи. Белая рубашка – настоящая белая, не мятная и не лавандовая, – строгие чёрные брюки, аккуратные туфли на небольшом каблуке. Я поймала своё отражение в зеркале: брюнетка с карими глазами, которые сегодня казались особенно тёмными – то ли от недосыпа, то ли от увиденного. Острые, чётко очерченные скулы, которые Соня называла «скулами модели», но которые я сама находила слишком резкими, почти хищными. И этот нелепый вздёрнутый курносый нос, который в детстве я ненавидела, потом привыкла, а теперь иногда даже находила милым. Выглядела я сносно. Почти как человек, который не путешествовал между реальностями несколько часов назад. Почти как обычная офисная сотрудница, у которой впереди обычный рабочий день.

Мысли о предстоящем дне крутились в голове. Четверг. Обычный рабочий четверг. Отчёты, письма, совещание в одиннадцать. И ещё – Артём. Я поймала себя на том, что, нанося тушь, думаю о том, увижу ли я его сегодня у кофемашины.

Я вышла из подъезда в серый, моросящий октябрьский день. Дождь не шёл, но воздух был наполнен мелкой водяной взвесью, которая оседала на волосах и ресницах. Я шла по знакомому маршруту – мимо тех же пятиэтажек, что вчера сияли золотом, а теперь стояли унылые, облупленные, с потёками на фасадах. Мимо парка, где листья не переливались охрой и бронзой, а просто мокли на асфальте, превращаясь в скользкую кашу. Контраст был настолько разительным, что я даже остановилась на мгновение, чтобы осмотреться. Этот мир был моим. Я родилась в нём, выросла, училась, работала. Я знала все его трещины и шероховатости. Но золотой – он тоже был моим. И этот второй теперь казался мне каким-то… блёклым. Выцветшим. Как старая фотография, на которой краски потускнели от времени и солнца. И это было странное, тревожное чувство – будто я изменилась, а мир вокруг остался прежним. Или наоборот.

Офис встретил меня привычным гулом кондиционеров, запахом бумаги и перегретого пластика от принтеров. Этот запах всегда казался мне запахом суеты и бесконечной, никому не нужной спешки. Он был залит холодным, безжалостным светом люминесцентных ламп, от которого любой цвет лица становился больничным.

Я прошла к своему столу, лавируя между рядами, попутно здороваясь с коллегами – кивок тут, улыбка там. Всё как обычно. Рутина затянула меня почти мгновенно: я включила компьютер, открыла почту, и водопад писем, отчётов и поручений обрушился на меня, заставляя забыть обо всём на свете. О золотом городе, о Боссе, о пузырьках – даже о Тимке. Только работа, только бесконечные строчки и цифры, только эти вечно горящие сроки, которые поджимают, давят, заставляют торопиться, даже когда торопиться некуда.

Я как раз дописывала ответ на какое-то особо нудное письмо от партнёров, которые никак не могли понять, что им нужно прислать счёт-фактуру, а не акт выполненных работ. Мои пальцы устали от печати, глаза слезились от напряжения, шея затекла. Я подняла голову, чтобы размять затёкшие мышцы, повертела головой вправо-влево, чувствуя, как хрустят позвонки.

И увидела его. Артём. Он стоял у стола в другом конце офиса, что-то обсуждал с руководителем его отдела. Высокий, даже слегка сутулый, с той особенной небрежной элегантностью, которая бывает у людей, которые не задумываются о том, как выглядят, но при этом выглядят всегда хорошо. Лёгкая небритость, которая делала его старше и серьёзнее. Тёмно-синий свитер, облегающий широкие плечи и сужающийся к талии, который ему безумно шёл. Он кивал, слушая начальника, иногда вставлял короткие реплики, иногда улыбался каким-то своим мыслям. А потом вдруг – о чудо! – повернул голову и посмотрел прямо на меня. Наши взгляды встретились буквально на секунду, и он уголком губ обозначил что-то вроде улыбки. Или мне показалось. Я уже не знала, чему верить.

Сердце сделало кульбит. Резкий, болезненный, глупый кульбит, от которого перехватило горло. Я тут же уткнулась в монитор, чувствуя, как предательски краснеют щёки.

Глупо. Мне двадцать пять, а я краснею, как школьница на первом свидании, от того, что симпатичный коллега мельком посмотрел в мою сторону. Я сделала вид, что поглощена работой – вцепилась в мышку, уставилась в экран, делая вид, что читаю давно закрытое письмо, – но на самом деле украдкой следила за ним. Как он отошёл от начальника, как поправил воротник свитера, как сунул руки в карманы брюк и направился в сторону кухни. Кофемашина. Мой шанс.