Полина Аистова – Золотые пузырьки. Часть 1 (страница 1)

Полина Аистова

Золотые пузырьки. Часть 1

Глава 1. Золотая пыльца октября

Октябрь в нашем городе – это не время года, это диагноз. Он пробирается под кожу не холодом, а какой-то всепроникающей, серой усталостью, которая сочится из низких туч и липнет к асфальту вместе с первой, ещё робкой грязью. Рабочий день закончился не точкой, а многоточием, растворившись в бесконечном мельтешении цифр и писем, оставив после себя только гулкую пустоту в голове и ноющую тяжесть в плечах.

Я вышла из офисного здания, и вечерний воздух, пахнущий прелой листвой и выхлопными газами, наконец-то коснулся лица. В офисе было душно, вечно гудел кондиционер, и воздух там был сухой, как вата, а здесь, на улице, он был влажным, густым, почти осязаемым. Я – Лиза, и это мой обычный вечер, мой обычный путь сквозь спальный район, зажатый в тисках одинаковых пятиэтажек. Я невольно взглянула на своё отражение в тёмной витрине закрытого ларька. Из стекла на меня смотрела усталая брюнетка с острыми, чётко очерченными скулами и нелепо вздёрнутым, словно в вечном удивлении, курносым носом. Карие глаза казались почти чёрными в сумеречном свете, глубокими колодцами, в которых плескалась накопленная за день усталость. Худое телосложение, которое некоторые называли «изящным», сейчас ощущалось просто уязвимым перед промозглым ветром. Под ногами хлюпала каша из мокрых листьев – клены сдавались без боя, роняя свои ладони на тротуары. Я поправила воротник пальто и пошла дальше.

Путь мой лежал в продуктовый магазин у дома. Не из тех огромных гипермаркетов, где можно заблудиться на полдня, а из маленьких, «семейных», где каждый продавец тебя знает в лицо, а лампы гудят низко и как-то по-домашнему уютно. Это был ритуал, маленький островок предсказуемости в море жизненного хаоса. Толкнув пластиковую дверь, я нырнула в царство резкого электрического света и смешанного запаха свежей выпечки, влажных овощей и бытовой химии. В магазине было пусто, только где-то в отделе молочки тихо гудел холодильник. Я взяла плетеную корзину, ручка которой привычно скрипнула под тяжестью моей усталости, и медленно двинулась вдоль прилавков.

Сначала – овощной ряд. Я выбрала пару упругих огурцов в пупырышках, которые пахли свежестью и летом, и три крепких помидора, красных, с глянцевым блеском. К ним в компанию отправились два болгарских перца, гладких и блестящих, будто лакированные. Лёгкий ужин – это всё, на что у меня были силы. Дальше – фрукты. Яблоки, крепкие, жёлтые, с едва заметным румянцем, пахли осенним садом, и я бросила в корзину штук шесть. Потом я скользнула взглядом по полкам с хлебом. Мой любимый, кирпичик «Дарницкого» с хрустящей, поджаристой корочкой, которая так вкусно трещит в тостере, лег в корзину тёплым и надёжным грузом. Затем, почти на автомате, рука потянулась к охлаждённой полке, где ровными рядами стояли они – баночки «Даниссимо» с их кремовой, воздушной текстурой и соблазнительным рисунком на крышке. Вишнёвый. Мой якорь в мире маленьких радостей. И, наконец, самое важное: пакет с сухим кормом для Тимки, с нарисованным на упаковке нахальным британцем, смотревшим на мир с королевским презрением. Мой домашний тиран не простил бы, если бы я забыла о его ужине.

Корзина ощутимо потяжелела. Я направилась к единственной работающей кассе. Звук сканера, этот ритмичный, монотонный писк, всегда действовал на меня усыпляюще. Писк – помидоры. Писк – огурцы. Писк – перец. Я механически выкладывала продукты на ленту, даже не глядя на кассира, погружённая в своё бесконечное внутреннее кино, где режиссёром была усталость. Писк – хлеб. Писк – корм. Писк – «Даниссимо». Я подняла голову, чтобы сказать «пакет не нужен», и осеклась. За кассой сидел парень. Не тот вечно хмурый дядька или скучающая тётенька, а новый кассир. И он улыбался. Не дежурной, резиновой улыбкой «для клиента», а как-то открыто и вежливо, словно ему действительно было приятно меня видеть. Улыбка отразилась в его глазах, смягчив черты лица. «С вас четыреста тридцать два рубля», – сказал он, и голос у него оказался приятный, спокойный. Эта простая, человеческая вежливость, этот мимолётный лучик тепла пробили брешь в моей защитной броне усталости. Я неловко улыбнулась в ответ, чувствуя себя немного растерянной, расплатилась картой, услышала короткое «Спасибо, до свидания», собрала пакеты в охапку и вышла обратно в промозглую осень.

До дома было рукой подать. Я живу на третьем этаже обычной пятиэтажки в спальном районе. Подъезд встретил знакомым запахом сырой штукатурки, пыли и чьих-то сигарет. Лифта в таких домах, конечно, не предусмотрено, поэтому каждый шаг по стёртым бетонным ступеням давался с трудом. Пакеты оттягивали руки, ключ в замке пришлось поворачивать с усилием, плечом толкая старую, рассохшуюся дверь. Едва я переступила порог, как меня оглушило громким, требовательным «Мяу!», в котором отчётливо слышалось: «Ну наконец-то! Где ты шлялась? Меня здесь не кормят, не гладят, и вообще, я умираю от голода с того самого момента, как ты ушла».

Тимка, мой годовалый серый британский кот с глазами цвета расплавленного янтаря, вился у моих ног, путаясь в полах пальто и изо всех сил изображая самое голодное и несчастное существо на планете. «Иду, иду, мой маленький иждивенец», – пробормотала я, скидывая туфли. Я прошлёпала босыми ногами на холодную кухню, бросила пакеты на стол и первым делом открыла заветную пачку с кормом. Аромат курицы и каких-то злаков заполнил кухню. Тимка, услышав шорох насыпаемых гранул, издал короткое, урчащее «Муррр-мя», в котором было всё: и благодарность, и признание моего существования, и лёгкое недовольство скоростью обслуживания. Как только корм оказался в миске, он набросился на него с сосредоточенностью голодного охотника, забыв о моём существовании.

Оставив его на растерзание ужину, я, наконец, добралась до ванной. Горячая вода была сродни священнодействию. Я стояла под тугими, почти обжигающими струями, чувствуя, как с моих плеч, спины, ног стекает не просто вода, а вся накопившаяся за день свинцовая усталость. Пар окутывал всё вокруг плотным облаком. И в этом облаке, в этом состоянии полудрёмы и расслабленности, из ниоткуда всплыло воспоминание. Тот кассир. Его улыбка. Просто вежливый человек, ничего особенного. Но почему-то это маленькое, необязательное проявление доброты вспомнилось сейчас, в тепле и одиночестве ванной. Какая глупость, подумала я. И тут же из-за матовой стеклянной двери донёсся требовательный скрежет когтей. «Мя-а-ау», – донесся полный трагизма голос Тимки, который явно был оскорблён тем фактом, что вода льётся где-то без его кошачьего контроля. Скрежет повторился, настойчивый и громкий.

– Иду, Тим, иду! – крикнула я, поспешно домываясь и выключая воду.

Выйдя из душа, закутанная в мягкий махровый халат, пахнущая гелем с ароматом кокоса, я почувствовала лёгкость, граничащую с полным опустошением. Для лёгкого ужина много сил не надо. Я порезала огурцы, помидоры и перец, добавила немного зелени, сбрызнула оливковым маслом. Получился простой, яркий салат – витаминная бомба в серости октября. Я устроилась на маленькой кухне, Тимка, насытившись и умывшись, запрыгнул на соседний стул и теперь щурился, поджав под себя лапы. В квартире было тихо, только холодильник гудел.

Салат был съеден наполовину, когда я потянулась к смартфону. Сначала, как всегда, по привычному, почти бессознательному маршруту, я открыла рабочий мессенджер. Нашла чат с Артёмом. Артём... Он работал в смежном отделе, и его редкие сообщения, его ирония и лёгкая манера общения всегда поднимали мне настроение. Он мне нравился, это было моей тайной, тщательно оберегаемой даже от самой себя. Вдруг он что-то написал? Вдруг вспомнил обо мне? Сердце пропустило глупый, робкий удар. Но чат был глух. Там всё так же висела наша последняя, сухая переписка с мая, закончившаяся его коротким «Ок». Я смотрела на это «Ок», и оно казалось мне монументом моей нерешительности. С грустной усмешкой я вышла из мессенджера.

Чтобы заглушить это липкое, тоскливое чувство, я переключилась на ленту видеороликов. Яркие, кричащие, сменяющие друг друга кадры затянули меня. Знаменитости на красных дорожках, знакомые из отпуска, чей-то умилительный лабрадор... И вдруг – смешное видео. Огромный, пушистый кот, чем-то похожий на Тимку, но более рыхлый, пытался запрыгнуть на шкаф. Он долго целился, вилял задом, и в решающий момент, когда прыжок должен был стать триумфом, он банально промахнулся, ударился головой о дверцу и с оглушительным грохотом рухнул на пол, приняв максимально нелепую позу. Я фыркнула, а потом и вовсе рассмеялась в голос, представив на его месте своего грациозного Тимку. Смех вышел каким-то надтреснутым, будто я разучилась смеяться. Тимка на соседнем стуле дёрнул ухом, неодобрительно на меня покосившись.

И в этот момент, когда мой собственный смех ещё звенел в тишине, я услышала шорох. Тихий, шуршащий звук доносился из коридора. Словно мышь скреблась, или, может, бумага шуршит. Я скосила взгляд на Тимку. Кот сидел на стуле в позе сфинкса и смотрел прямо на меня. Шерсть на его загривке вдруг вздыбилась. «Тим, это не ты?» – шёпотом спросила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Кот даже ухом не повёл.