Poli Sa – Власть денег (страница 18)

Я сидел на краю ее кровати в полумраке. Алиса, уже почти спящая, вдруг прошептала:

- Пап а ты сегодня помогал кому-нибудь, кроме меня?

Вопрос, пробившийся сквозь сон, был неожиданным. Откуда это? Может, отголосок разговора за столом? Или детская интуиция, уловившая мою отстраненность, мою внутреннюю перемотку одного и того же момента?

- Почему ты спрашиваешь? - осторожно переспросил я.

- Не знаю - она потерла глаз кулачком. - Ты сегодня какой-то далекий. Как будто думаешь о ком-то, кому тоже нужна помощь.

Ее проницательность иногда пугала. Она считывала состояния, как животное.

- Иногда взрослые просто много думают о работе, - уклончиво сказал я, поправляя одеяло. - Ничего страшного.

- Но если кто-то нуждается в помощи, а ты можешь помочь это же хорошо? - она смотрела на меня сквозь сонные ресницы, и в ее взгляде была простая, детская моральная ясность, не замутненная сомнениями.

- Да, - тихо ответил я. - Это хорошо.

- Значит, ты сегодня был хороший, - заключила она, и ее дыхание сразу стало глубже и ровнее. Она уснула с этой мыслью, оставив меня с грузом ее простого вопроса.

Был ли я «хороший»? Я устранил проблему. Минимизировал риски. Восстановил порядок. Но «хороший» ли это было? Тот взрыв стыда и гнева за завтраком, тот слом в ее глазах это не выглядело как результат «хорошего» поступка. Это выглядело как новая рана.

Я вышел, притворив дверь.

Спускаясь по лестнице, я уже слышал приглушенные голоса. И чувствовал запах. Не еды. Другой.

Я вошел на кухню. Макс и Катя сидели за чистым столом. В центре стола стояла бутылка. Виски. Олд Парт, восемнадцать лет. Из моей кладовой. Рядом - три бокала. В двух уже налито.

Макс вращал свой бокал, наблюдая за «ногами». Катя сидела прямо, ее стакан был нетронут.

Я остановился в дверном проеме.

Макс поднял на меня взгляд. Никакой шутки.

- Ну что, дружище? - тихо сказал он. - У тебя еще не скоро выходной. Выпьем?

Это было не предложение. Это было начало.

Я посмотрел на Катю. Она не смотрела на меня. Она смотрела на свой бокал, но в ее позе читалось напряжение. Они были здесь не случайно. Бутылка из моей же кладовой - не прихоть.

Внутри все сжалось. Инстинкт приказал развернуться, уйти, захлопнуть дверь. Восстановить границы.

Но я устал. Устал от дня, который не хотел архивироваться. Устал от внутреннего монолога, зацикленного на одной точке сбоя.

Я сделал шаг вперед. Подошел к столу. Взял пустой бокал. Макс без слов налил. Золотистая жидкость плеснулась с бархатным звуком.

Я сел. Поставил бокал перед собой.

- Итак, - сказал я, и голос прозвучал хрипло. - С чего начнем?

Глава 7.

Тишина после моего вопроса повисла густая, как смог. Они обменялись взглядом - Макс и Катя. Не сговорщическим, а устало-решительным. Они пришли не просто так. У них был план.

Первой нарушила молчание Катя. Она поставила свой нетронутый бокал на стол с тихим, но твердым стуком. Ее пальцы были идеально прямыми, без дрожи. Она смотрела на меня не как сестра Лены, не как тетя Алисы, а как следователь на допросе, который устал от лжи подследственного.

- Тим, - сказала она, и ее голос был ровным, без интонаций. - Когда ты уже начнешь жить?

Вопрос ударил не в бровь, а в глаз. Глупо, иррационально, жестоко. Что она подразумевала под «жить»? Этот хаотичный вечер? Ее импровизированный ужин из ничего? Дурацкие истории Макса? Это был не жизнь. Это был беспорядок. Красивый, теплый, может быть, даже полезный для Алисы, но для меня - нарушение всех рабочих протоколов.

Внутри все сжалось в холодный, яростный комок.

«Жить? А ты, Катя? Разве ты не скучаешь по ней каждый день? Разве эта пустота в доме, которую ты пытаешься заполнить контролем над Алисой и моим холодильником, - не та же самая пустота? Как ты смеешь задавать этот вопрос, когда сама, кажется, застыла в том же самом дне?»

Я не сказал этого вслух. Я просто смотрел на нее, и, кажется, мое лицо выдало достаточно.

Катя вздохнула. Не раздраженно. С усталой, почти болезненной уступкой.

- Тим, - повторила она, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала не профессиональная ровность, а что-то хрупкое. - Мне тоже не хватает Лены. Каждый день. Но я же живу.

- Живешь? - фыркнул Макс, подхватывая эстафету. Он отхлебнул виски, поморщился от крепости и поставил бокал. - Кать, не обижайся, но твоя версия «жизни» - это работать по шестнадцать часов, а оставшиеся восемь - переживать, что в твоем отсутствии мир развалится. Это не жизнь. Это обслуживание системы. Как у нашего дорогого хозяина. - Он кивнул в мою сторону.

Я сидел, стиснув челюсть, позволяя им говорить. Мой контроль держался на тонкой, дрожащей нити. Нужно было просто переждать этот штурм.

- А ты знаешь, как надо? - спросила Катя, но без вызова. С искренним интересом.

- Я знаю, как НЕ надо, - парировал Макс. - Не надо делать из себя мавзолей. - Он повернулся ко мне, и его взгляд стал пристальным, почти хирургическим. - Скажи честно, Тим. Думаешь, Елена бы хотела, чтобы ты вот так, годами, убивался по ней? Чтобы ты превратил свою жизнь в в что? В памятник ей? Она ненавидела памятники. Она любила все живое, шумное, неудобное.

Слова «памятник» прозвучали как пощечина. Это была правда. Лена ненавидела любую пафосность, любое застывшее в камне чувство. Она смеялась над моими планами, называя их «инструкцией по выживанию в пустыне собственной жизни».

Но я не убивался. Я хранил. Поддерживал порядок. Чтобы все, что она любила - наш дом, наше дело, наша дочь - было в безопасности. В чистоте.

- Она хотела бы, чтобы ты был счастлив, - тихо добавила Катя. - Даже если это счастье будет без нее. Это жестоко, но это правда.

Макс хмыкнул.

- Счастье - это громкое слово. Давай начнем с малого. - Он наклонился через стол, и его следующий вопрос ударил, как обухом, по всем моим защитам. - Тим, а сколько у тебя уже не было секса? Года три? Больше?

Воздух вырвался из моих легких коротким, беззвучным выдохом. Я не моргнул, но почувствовал, как по лицу разливается жар - смесь ярости и дикого, животного стыда. Это было за гранью. За гранью наших условностей, нашей дружбы, всего. Он вторгся туда, куда не имел права. В самую интимную, самую мертвую, самую постыдную часть моей жизни, которая даже для меня самого была не чувством, а просто констатацией факта. Пустым местом в расписании.

Мой механизм логичной отстраненности дал сбой. Шестеренки провернулись вхолостую. Я не нашел ни одной подходящей, отрезающей фразы. Только нарастающий гул в ушах и это пылающее лицо. Я смотрел на Макса, и, кажется, впервые за многие годы в моем взгляде не было ничего, кроме чистой, неконтролируемой ненависти.

Контроль, который я удерживал весь день - с утра в стерильной спальне, потом в баре, потом за этим самым столом - лопнул. Он не рассыпался с грохотом. Он порвался изнутри, тихо и окончательно, как надорванная ткань.

Я не закричал. Крик мог разбудить Алису. Но мой голос, когда он наконец вырвался, был низким, сиплым, налитым такой концентрированной яростью, что даже Макс отодвинулся на сантиметр.

- Да вам-то какое дело?! - прошипел я, и слова вылетали, как раскаленные угли. - Это мое Это мое личное! Моя жизнь! Вы пришли сюда что, допрос устраивать? Выставить меня идиотом? Несостоявшимся мужчиной, который который - Я запнулся, не в силах выговорить ту унизительную формулировку, которую подбросил Макс.

Я встал. Стул отодвинулся с резким скрежетом по полу.

- Тим, дыши, - сказала Катя, тоже поднимаясь. Ее голос пытался быть ровным, управляющим, но в нем слышалась трещина. Она протянула ко мне руку, но не дотронулась. - Мы не хотели ранить. Мы видим, что ты в ловушке. Мы хотим помочь тебе из нее выбраться!

- Помочь? Залезть ко мне в душу с грязными сапогами и похабными вопросами - это помощь? - Я повернулся к Максу. - Твои шутки, твои истории это все, на что ты способен? Разрушать? Выставлять всех дураками?

Макс смотрел на меня, и на его лице не было теперь ни тени шутки. Была какая-то странная, сосредоточенная печаль.

- Нет, Тим, - тихо сказал он. - Не все. Иногда я еще и вижу.

- Видишь? - я фыркнул, полный презрения. - Что ты можешь видеть, кроме собственного отражения в бокале?

- Вижу друзей, которые закрываются от мира. И друзей, которые начинают вести себя странно. - Макс не отводил взгляда. – Например, я проезжал мимо «Легенды», собирался заскочить, выпить с тобой. И увидел интересную картину.

У меня похолодело внутри. Ярость мгновенно сменилась ледяной, тошнотворной догадкой.

Катя нахмурилась, переведя взгляд с Макса на меня.

- Какую картину, Макс?

- Картину, - продолжил Макс, все так же глядя на меня, - как наш образцовый, всегда контролирующий себя Тимофей Стратиевский выносит из своего заведения на руках какую-то девушку. Маленькую. Безвольную. Беззащитную. Аккуратно так, как будто несет хрустальную вазу. Загружает ее в свою машину. И уезжает. Один. В пять утра.

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Я стоял, чувствуя, как каждый мускул на моем лице застыл в маске. Внутри бушевала паника, но внешне, я знал, я был безупречно спокоен. Как стена.

Катя смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них читался шок, недоверие и растущее понимание.

- Тим? - ее голос был едва слышен. - Это правда? Кто это был?