Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 67)

Внимательно наблюдая за Карен, я заметила, что, безусловно, она ощущала себя на высоте и переживала один из лучших моментов в жизни. Однако под толстым слоем пудры были заметны следы усталости, а в обведенных черным карандашом глазах проскальзывала грусть.

План охоты претерпел изменения — Бликс тоже должен был участвовать как помощник Дениса. Одну большую охоту разделили на несколько этапов, решив начать с похода в Уганду. А затем наметили несколько вылазок на озеро Танганьика.

Предполагалось, что Коки также примет участие в мероприятиях, как супруга Бликса и хозяйка сафари. В ее обязанности входило побеспокоиться о том, чтобы к концу дня была готова горячая вода для ванны, а доктор Терви «выписал по телеграфу рецепт» на достаточное количество джина. Карен отстранили от участия, и, как я скоро узнала, она очень злилась по этому поводу.

Кульминацией вечера стало исполнение кикуйской нгомы, — танца дракона. Это оказалось самое большое представление подобного рода, какое я только видела. Несколько тысяч танцоров собрали из всех окрестных племен. Общими усилиями они показали принцам действо, которое, без сомнения, они не забудут никогда в жизни. В центре разложили огромный костер — он вспыхнул до небес. Вокруг разложили еще несколько костров поменьше. Мерцая, они напоминали сверкающие спицы вокруг огромной втулки. Стук барабанов, то нарастал до драматического надрыва, то становился тише, в то время как танцоры и танцовщицы синхронно совершали установленные веками движения, настолько древние и многозначные, что их трудно объяснить словами.

Наблюдая за представлением, я все время вспоминала ритуальные нгомы, которые я видела в детстве. Мы с Киби тайком пробирались к месту представления и сидели до рассвета, глядя на танцующих, — ритмичные движения завораживали нас и в то же время будили в нас чувства, для которых мы в ту пору пока не знали названия. С тех пор прошло много времени — я здорово изменилась, с меня не раз живьем содрали кожу и натянули снова. Но все равно в этот миг я бы узнала Лаквет, появись она в бликах огня в этот момент. Вопрос лишь в том, узнала бы она меня.

На веранде Карен повесила два мерцающих сигнальных фонаря — такие используют моряки на кораблях. Когда-то она привезла их из Дании для Беркли, после его смерти они вернулись к ней. Пока шло танцевальное действо, Денис стоял под одним из них, наблюдая издалека — упершись одной ногой в стену и прислонившись плечом к голубоватому столбу колодца.

Мэнсфилд находился в общей группе. Они словно противостояли друг другу — два противоположных взгляда на жизнь, два совершенно непохожих мира. Я невольно поймала себя на мысли, что, сложись судьба по-иному, Денис мог бы стать моим супругом, и ребенок, которого я носила под сердцем, мог быть его ребенком. Случись так, я бы совсем по-другому относилась и к своему состоянию. Я бы ощущала счастливое волнение, предвкушая появление малыша, а не ожидала бы будущее в тоске и тревоге. Однако все безвозвратно ушло, все умерло. И даже если в глубине души во мне еще жило нестерпимое желание любви, жажда оторвать Дениса от Карен, неутолимая тяга к нему — какое все это имело значение? Ничего этого уже не могло случиться. Оторвав взгляд от обоих мужчин, я снова взглянула на костер. Языки пламени вздымались высоко, отбрасывая золотые, розовые, голубоватые блики. Яркие искры вспыхивали и дождем осыпались на траву — точно пепел потухших звезд, подумала я.

Спустя несколько дней, закончив работу, я постучала в дверь хижины, где жили Рута и Кимару. На кухне у них пахло специями и тушеным мясом. Азизу исполнилось четыре года. Он был похож на отца — тот же широкий лоб и та же уверенность в себе. Он любил встать рядом со столом и подпрыгивать на земляном полу так высоко, как только мог, — точно Киби в нашем детстве. Когда я смотрела на это, у меня замирало сердце.

— Он станет отличным мораном, как ты думаешь? — спросила Кимару.

— Да, замечательным, — согласилась я. А затем я наконец-то сообщила Руте, что скоро и у меня появится ребенок.

— Да, Беру, — ответил он радостно. Конечно, он давно понял. Просто смешно было полагать, что он не догадывается. — Наши сыновья будут играть вместе, как мы когда-то, правда?

— Конечно, — согласилась я. — Возможно, они вместе будут ходить на охоту. Мы оба помним, как… Я помню.

— Моран никогда не забывает, — ответил Рута.

— Вы — моя семья, Рута. Ты, Азиз и Кимару, конечно. Надеюсь, вы это знаете.

Глядя на меня глубокими черными глазами, он кивнул. Мне показалось, что если неотрывно смотреть в его глаза, то можно увидеть все наши счастливые детские годы, пронесшиеся как один прекрасный миг. В этот момент у меня вдруг появилась слабая надежда насчет будущего моего ребенка. Конечно, все будет трудно, но если Рута будет рядом, если он все время будет напоминать мне о том, кто я есть на самом деле, возможно, все сложится благополучно. Да, мне придется вытерпеть и Англию, и общество матушки Мэнсфилда без него. Но придет лето, и мы привезем ребенка в Кению. Мелела станет для моего сына таким же раем, как для меня Грин Хиллс. Если думать так, то все образуется.

— А что говорит твой отец? — спросил Рута.

— Он пока не знает.

— А, — протянул Рута, а затем повторил мне на суахили фразу, которой частенько дразнил прежде: «Все новое хорошо, даже если поначалу больно».

— Я знаю, — ответила я и ушла, оставив их спокойно обедать.

Глава 52

Разрешение от бремени — это старомодное выражение, одно из тех смешных слов, которые звучат значительнее, чем обыкновенные слова. Со мной это произошло в Свифтсдене в присутствии матушки Мэнсфилда, которая, с одной стороны, делала все, чтобы облегчить мою участь, а с другой — все превращала в ад. Да, я спала в великолепно убранной комнате. У меня была персональная горничная. Мне не надо было даже шевелить пальцем, чтобы налить чай, к примеру. Было совершенно очевидно — она готова окружить младенца всеми благами, которые, как она считала, пристойны для одного из Маркхэмов. Я же к Маркхэмам никакого отношения не имела, и она ясно дала мне это понять, не произнося ни слова.

Я поручила отцу и Руте заботиться о лошадях и покинула Кению одна, сев на пароход в Момбасе. Мэнсфилд присоединился ко мне в январе и уже не уезжал до рождения ребенка, состоявшегося 25 февраля 1929 года. День выдался настолько холодный, что трубы в родильном доме на Итон-сквер потрескивали и, казалось, вот-вот разорвутся. Окна покрыл иней, словно заслонив весь остальной мир и не оставляя мне ничего иного, как сосредоточиться на мутных липких выделениях, которые выходили из меня, когда я тужилась. Мне давали веселящий газ для стимуляции и какие-то успокоительные. От того и другого меня трясло, и мне казалось, что меня просто разорвет на части. Удушающие схватки наваливались на меня с периодичностью, которую я не могла контролировать. Колени тряслись, руки дрожали и непроизвольно сжимали влажные простыни. Спустя час мучений с последним, болезненным нажимом Джервис наконец-то вывалился из моего тела. Мне очень хотелось взглянуть на него, но удалось различить только сморщенное личико и узкую грудку, покрытую кровью, а затем врачи унесли его от меня. От обилия лекарств, влитых в меня, у меня кружилась голова. Меня шатало. Я не имела представления, что произошло, медсестры заставляли меня лежать спокойно.

Никто не считал нужным что-нибудь сказать мне — почему ребенка унесли, был ли он жив вообще. Я пыталась вырваться от удерживающих меня нянек и даже ударила одну, после чего меня заставили выпить успокоительное. Когда я пришла в себя, в палате я увидела Мэнсфилда. Он выглядел бледным и измученным. С ребенком не все в порядке, начал он осторожно объяснять мне. Он очень маленький, это опасно, кроме того, у него отсутствуют органы, которые должны быть, — не сформировались прямая кишка и задний проход.

— Что-что? — Я чувствовала тяжесть в голове и с трудом понимала, что он говорил. — Как это?

Врачи говорят, такое случается. — Он резко прикусил нижнюю губу, я заметила, как появился бледно-голубой синяк. — А что, если это из-за того, что ты ездила верхом, Берил?

— Такое может быть? Ты так думаешь?

— Мама уверена, что это могло только навредить.

— О… — Мой уставший мозг с трудом осознавал его речь. — А что-то можно сделать?

— Только хирургическим способом. Если бы он был достаточно сильным, можно было бы провести операцию. Но он очень маленький, у него нет никаких сил. У него затруднено дыхание. Врачи говорят, надо готовиться к худшему.

Маркхэм ушел. Я натянула на себя все простыни и одеяла, какие лежали на постели, но не могла согреться — меня бил озноб. Наш сын может умереть. Сама эта мысль потрясла меня, я растерялась и чувствовала себя беспомощной.

В дни моего детства, когда я называла себя Лаквет, мне пришлось присутствовать при рождении неполноценного младенца в деревне, где жил Киби. Вместо одной из ног у него был маленький обрубок, кожа была розовая и воспаленная, покрытая язвочками. Никто не скрывал эту трагедию от меня и Киби. Выживет ребенок или нет — все во власти богов, так считали в деревне Киби. В ту ночь мать выставила его в корзине за дверь хижины и легла спать, как и все остальные члены племени. Она не откликалась на его крики. Смысл состоял в том, что если его не растопчут быки, ребенок будет жить. Но в ту ночь в деревню пожаловал хищник — леопард или гиена — и схватил малыша. Это тоже расценили как волю богов, конечно.