Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 22)
— Прости, я не совсем в порядке, Берил, — говорил он сбивчиво. — У меня так много проблем.
— Каких проблем? — спрашивала я недоуменно. — Скажи мне.
— Ты не поймешь, — отвечал он, отвернувшись кетене.
— Нет, Джок, я в самом деле хочу знать, — настаивала я.
— Управлять фермой — это большая нагрузка, Берил, ты должна понять, — отвечал он вяло. — Если у нас ничего не получится, если мы не будем успешны, это будет моя вина. — Он вздохнул. — Я отдаю последние силы.
— Но я тоже не сижу без дела, — возражала я, — Я стараюсь.
— Ну да. Мы делаем все, что можем, не правда ли? — Повернувшись, он быстро поцеловал меня сухими губами, царапнул и снова отвернулся к стене. — Спокойной ночи, дорогая.
— Спокойной ночи…
Я же тщетно пыталась заснуть. Джок храпел рядом, закрывшись в собственном отдельном мирке. А я… Глядя на танцующие на стене тени, я, как никогда остро, ощущала желание вернуться домой, в Грин Хиллс, в мою хижину со старой мебелью, где все было знакомым до боли — даже тени были другими, родными, я узнавала каждую, как старого друга… Мне хотелось убежать из этого неуютного чужого дома, вернуться к себе, в прошлое, повернуть вспять время.
— Клянусь, я представления не имею, что делать с Джоком, — призналась я Дос, когда мы встретились с ней в городе спустя несколько месяцев после моего возвращения. Она была очень занята школьными делами, но я уговорила ее уделить мне несколько минут, чтобы выпить чаю с сэндвичами в Норфолке.
— Прежде я думала, что секс — это самая легкая часть семейной жизни.
— Не скажу, что я сильно разбираюсь в этом. Ты сама знаешь, мальчиков в школе мисс Секкомб нет. — Дос хихикнула. Те же, с которыми я знакомилась на танцах, щипались и лапали, но дальше это не шло.
— Мы с ним совершенно чужие и никак не можем сблизиться, вот что я имею в виду, — объяснила я. — С ним даже нельзя поговорить об этом, он не хочет. И мне кажется, это заботит только меня, его — нисколько.
— Но может быть, он не любит заниматься сексом? — Дос пожала плечами.
— А мне откуда знать? Он молчит.
Я смотрела, как Дос аккуратно снимает вилкой хлебные корочки, оставляя только мякоть с бледно-желтым маслом и ветчиной, и думала, какая же она счастливая, что ей не о чем волноваться, кроме экзаменов в школе.
— У тебя никогда не возникало желания, чтобы вернулось время, когда нам было по тринадцать? — спросила я.
— Нет, слава богу. — Дос скорчила гримасу. — А ты хотела бы этого? — удивилась она. И сама ответила: — Вряд ли.
— Все тогда было куда проще. — Я вздохнула. — Джок в два раза меня старше, он прошел войну. Он же должен отдавать себе отчет, брать на себя ответственность, инициативу. Разве нет? — Я снова вздохнула, чувствуя, как разочарование подкатывает к горлу горьким комком. — Это ведь делают мужчины, это их прерогатива.
— Я не эксперт. — Дос снова пожала печами. — И я совсем не знаю Джока.
— Послушай, приезжай, поживи у нас, — почти умоляла я. — Мне нужна хоть какая-то поддержка. Да и было бы весело. Как в былые времена.
— У меня экзамены, ты забыла? — Дос широко распахнула глаза. — А когда я сдам экзамены, я уезжаю в Дублин, к родственникам матери, и буду жить там целый год. Я же тебе говорила об этом.
— Нет, но ты не можешь уехать! — воскликнула я с отчаянием. — Ты мой единственный друг.
— Но, Бер, может, все не так плохо, а? И ты… — продолжить она не смогла. Взявшись за руки, мы вдруг обе разревелись.
В последующие месяцы я была занята тем, что следила за выступлениями отца на скачках. Хотя сама я уже не принимала участие в подготовке лошадей, я внимательно просматривала газеты и читала все отчеты. Отец выиграл Военно-морской и Военный кубки соревнования Майберг-Хидделл, а также престижнейший Восточно-Африканский «Золотой стандарт». Как он и предполагал, несколько очень выгодных покупателей с толстыми кошельками обратили внимание на его ферму, точно мухи слетелись на падаль. Новостные же колонки уже трубили о том, что Грин Хиллс лежит на лопатках, дела ее плохи. Никто уже не вспоминал, что отец был одним из первых поселенцев в наших землях, думать не думал о высочайшей репутации, которую он заработал тяжким трудом. Те же самые газеты, которые еще недавно восхваляли его за победы, теперь с удовольствием мусолили слухи о банкротстве. Редакторы наперебой обсуждали причины, а «Найроби Лидер» даже опубликовала язвительное стихотвореньице:
Отец старался встречать все нападки с гордо поднятой головой — или, по крайней мере, делал вид, что его это не касается. Но я ощущала почти физическую боль в сердце, читая отвратительные статейки, в которых название «Грин Хиллс» полоскали, как грязное белье в луже сплетен. Мне хотелось крикнуть им всем: вспомните, какой она была, наша ферма! Ведь отец построил ее на голом месте, с нуля, он все создал своими руками! Мы счастливо прожили там не один год! Но никому не было дела. Шестнадцать лет ежедневного, упорного труда, следование самым высочайшим стандартам, все прошлые заслуги — ничто теперь не имело значения. Все болтали о банкротстве, и было ясно: это доставляет им удовольствие. Грин Хиллс превратилась в повод для дурных, язвительных шуток, в объект издевательства, а отец стал жалким неудачником, которого только и можно, что пожалеть. Никому и в голову не приходило протянуть руку помощи, поддержать. Это было страшно обидно и унизительно.
Процесс продажи занял еще несколько месяцев — долгих, мучительных, полных переживаний. Покупатели приезжали, долго торговались о цене повозок, вил, прочего инвентаря. Строения, казавшиеся неотъемлемой частью фермы, ее живые жилы, демонтировались и исчезали одно за другим — домик грумов, конюшни и, в конце концов, наш дом. Лошадей продали с ошеломительной скидкой — практически отдали даром. У меня просто все перевернулось внутри от такой несправедливости — ведь это были великолепные племенные лошади, какую ни возьми. Мы с Джоком забрали на ферму шестнадцать скакунов, самых лучших, самых знаменитых, в том числе, конечно же, Пегаса.
— Не вздумай продавать Кэма меньше чем за пятьсот фунтов, — твердил мне отец в день отъезда, когда я провожала его на поезд в Найроби, откуда он должен был ехать в Кейптаун. На вокзале чернокожие носильщики сгибались пополам, перенося огромные чемоданы, покрытые толстым слоем красной пыли, это был их с Эммой багаж. Один из них все время спотыкался, таща в руках огромный пожелтевший бивень слона, так что казалось, он с ним танцует. А Эмма суетилась вокруг, ежесекундно поправляя шляпку.
Многие годы Эмма бесконечно поучала меня, что надо делать, как себя вести. Сейчас ей нечего было мне сказать. Да и мне ей тоже. Казалось странным, что мы так долго противоборствовали с ней. В день отъезда она выглядела такой же растерянной, как и я. Садясь в вагон, она на несколько мгновений сжала мою руку, и я почувствовала, что она дрожит. Не оглядываясь, Эмма поднялась по трем покрытым сажей ступенькам и исчезла.
— Обязательно сообщи нам, если тебе что-то понадобится, — произнес отец. Я заметила, что он как-то непроизвольно хватался за края шляпы, словно она ему жала, и все поворачивал, поворачивал ее.
— Не волнуйся, со мной все будет в порядке! — пообещала я, хотя сама вовсе не была в этом уверена.
— В крайнем случае ты можешь устроиться тренером к кому-нибудь из владельцев конюшен, — наставлял отец, — хотя бы к Деламеру. У тебя хватит подготовки и навыков, больше того, у тебя есть нюх на выигрышную лошадь. Ты справишься.
— Ты думаешь, мне надо получить тренерскую лицензию? — спросила я. — А женщинам их дают?
— Вполне возможно, — ответил он. — Это не запрещается. Просто не было желающих.
— Я попытаюсь, — произнесла я не очень уверенно.
— Береги себя. И не бойся работы. Главное, упорно работать. — Его голос дрогнул против воли.
— Я постараюсь, папочка, — пообещала я.
Ни он, ни я не знали, как выразить то, что чувствовали в момент расставания. Я сказала, что буду скучать. А потом молча смотрела, как он поднимается в вагон, — он старался держаться прямо, не сутулиться. Мало ли кто увидит. Я чувствовала полное смятение. Я давно знала о том, что он уезжает, что нам придется расстаться. Но это было как будто далеко, не сейчас. И вот этот день настал. Я едва сдерживала слезы от отчаяния. Знал ли он, как сильно я его люблю? Как тяжело, невыносимо тяжело мне было потерять все, что мы с ним вместе создавали, что составляло нашу жизнь.
Носильщик в красной куртке протащил мимо меня огромный парусиновый чемодан, и я вдруг вспомнила, как давным-давно на таком же перроне, когда мне было четыре года, прощалась с матерью и братом. Я неотрывно смотрела на уходящий поезд, на черный дымок вдали, и мне казалось, мое сердце не вынесет разлуки. Дружба с Киби и его племенем помогла мне пережить потерю матери. Я приняла имя Лаквет и научилась жить в изменившемся мире. Это даже благотворно подействовало на меня — я выросла сильной, многому научилась. Куда подевалась та своевольная, непокорная девчонка, — мне казалось, ничего от нее не осталось во мне. Сколько новых трудностей мне предстоит выдержать, как я справлюсь с ними, пока отец будет вдалеке от меня. Когда он вернется и вернется ли вообще? На все эти вопросы я не имела никакого ответа. Черный от сажи паровоз скрипнул, готовый к отправке, и выдохнул сизое облако пара. Я вздрогнула, услышав его резкий гудок. Сердце болезненно сжалось — все. Вот и все, конец. Поезд медленно тронулся и стал отдаляться от станции. Отвернувшись, я медленно пошла прочь, внутри меня все дрожало.