Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 21)

Однажды вечером, сев за празднично накрытый стол, я обнаружила, что все блюда остыли, так как мать Джока выпила слишком много виски и забыла сказать повару, чтобы меня пригласили раньше. Она составляла список, сидя во дворе, и просто заснула, уткнувшись лицом в потную ладонь. Больше никому и в голову не пришло обо мне вспомнить.

— Пойдем спать, — сказала я Джоку.

— Что? — Он уставился на меня красными воспаленными глазами, словно читал по губам.

— Я устала, — произнесла я настойчиво.

— Иди, иди, я сейчас приду. — Он махнул рукой.

Я прошлась по столовой. На столе стояли загустевшие и покрытые блестящей пленкой блюда, приправленные карри. Слуги топтались у стен, не решаясь убрать их без приказания. Войдя в ванную, я легла в воду, разглядывая рисунки на плитках. На одной был изображен тигр — когда-то рыжий, но поблекший от времени и теперь всего лишь горчично-бежевый. Где-то здесь, в Индии, настоящие тигры, пробираясь по джунглям в поисках добычи, грозно ревели в темноте, как когда-то Пэдди. Мысль, пронзившая меня, была ужасна, но я скорее желала бы оказаться сейчас с этими тиграми или хотя бы в той темной кабаньей норе, где я пряталась, убежав из школы, чем здесь, с Джоком и его родственниками. Тогда я, по крайней мере, знала, против чего я восставала и ради чего. Лежа в воде, я ожидала Джока. Но вода остыла, а он так и не пришел. Я набрала воду снова — она снова остыла, но он не появился. В конце концов я встала и, завернувшись в полотенце, отправилась спать. Свернувшись клубком на прохладных атласных простынях, я чувствовала, что меня бьет дрожь. На следующее утро я решила послать открытку Дос в Кению.

«Дорогая Дос! Бомбей восхитителен, — написала я. — Здесь очень насыщенная светская жизнь. Мы почти каждый день посещаем Терф-клуб, где Джок и другие участники играют в поло. Надеюсь, ты сама когда-нибудь убедишься в этом».

Закончив письмо, я перечитала его, чувствуя острую необходимость признаться, насколько на самом деле я несчастна, как все вокруг ужасно. Но я не знала, как сказать об этом, как решиться. Да и раскрой я душу, что это изменит? Прикусив ручку, я несколько мгновений размышляла, что же еще добавить. Добавить было нечего. В конце концов я подписалась своей новой фамилией — Первс и отослала открытку по почте.

Глава 14

Мы провели в Бомбее четыре месяца. Когда же вернулись назад, оказалось, что Британской Восточной Африки больше не существует. Наконец-то были исполнены условия перемирия после войны, и земли, где мы проживали, получили название Кения — в честь нашей самой высокой горы. Бывший протекторат немалым пожертвовал Империи — десятки тысяч солдат, белых и черных, сложили головы на полях сражений. Кладбища в наших местах разрослись безмерно. Тысячи жизней унесла засуха, к ней добавилась испанка, которая тоже не пощадила. Страшным мором пронеслась она по городам и деревням, забирая всех без разбору: детей, юношей, стариков, новобрачных, как я. Фермеры и скотоводы возвращались в свои дома с войны в отчаянии, не зная, что их ждет и как жить дальше. Примерно те же чувства обуревали и меня. Приехав в Грин Хиллс, я была уверена, что отец и Эмма уже готовы к отъезду. В этом частично состоял мой план — пережить в Бомбее самые тяжелые минуты прощания с фермой. Но оказалось, что она еще не продана. Отец даже не начинал заниматься этим.

— Я постараюсь продержаться здесь как можно дольше, — оправдывался он. — Если мне удастся выиграть еще несколько скачек, я найду более выгодных покупателей.

— Вот как, — только и смогла произнести я, вдруг с пугающей ясностью осознав, что я зря поторопилась дать согласие на брак с Джоком и напрасно поверила, что другого выхода нет. А теперь стало очевидно, что у меня впереди еще был год, не меньше. Целый под я могла бы прожить дома, как-то свыкнуться с мыслью о замужестве, узнать Джока получше, и, вполне возможно, за это время подвернулся бы вариант получше. Почему нет? Я ощутила глубокое разочарование, размышляя об этом. Ну почему я не подождала, зачем ринулась в омут очертя голову?

— Вы с Джоком приедете на ужин? — спросил отец без особого интереса. Его равнодушие было равноценно пощечине. Стало ясно, что теперь я в своем родном доме не больше, чем приглашенный гость. Мой собственный дом находился в другом месте.

Несколько месяцев, последовавших за нашим возвращением, стали едва ли не самыми тяжелыми в моей жизни. Ферма Джока располагалась недалеко от нашей, и с нее открывался практически тот же вид на саванну и горы. Все вокруг было знакомо — природа, воздух, ландшафт. Вот только я никак не могла убедить себя, что я имею ко всему этому отношение.

Солнце в нашей долине заходило рано — ровно в шесть часов наступала темнота. И точно в этаже время каждый вечер, невзирая ни на что, ни на какие обстоятельства или происшествия, Джок принимал душ и усаживался за барную стойку, чтобы отдать все свое внимание виски. Пока мы находились в Бомбее, я убеждала себя, что постоянные возлияния — это часть жизни его семьи, что-то неотъемлемое от их существования вроде противных галок на заборе или кисловатых тамариндов. «Вот когда мы вернемся назад, в Кению, — думала я, — он изменится, все это бросит». Но не тут-то было. Каждый вечер, как только убирали ужин со стола, Джок зажигал сигару и наливал себе стаканчик. Было что-то почти трогательное в его движениях — с какой нежностью он обращался с этим стаканом, поглаживал его, похлопывал, точно старого дружка. Было совершенно ясно, что благодаря этому «дружку» он попадает в приятное состояние, переносится… А вот куда? Нет, я и представления не имела, что у Джока в голове, о чем он думает. Работал он упорно. Настолько упорно и самоотверженно, что даже отцу за ним не угнаться. Но он был сам по себе — сосредоточен и углублен только в себя. Когда наши взгляды встречались, я словно натыкалась на занавес. Его взгляд ничего не выражал — здесь не было места для меня. И через этот заслон невозможно было пробиться. Нельзя сказать, что мой отец был эмоциональным человеком, он тоже был замкнут. «Возможно, — думала я, — все мужчины таковы, они — закрытая книга, которую невозможно прочесть». Но куда деваться мне? Я вынуждена была проводить с Джоком долгие вечера — в полном молчании, и это молчание убивало. А если я пыталась завести разговор, не дай бог, попросить его пить поменьше, тут же начиналась буря!

— Отвяжись, Берил! — кипятился он. — У тебя ведь все просто!

— Как это «просто»? — пробовала уточнить я.

Но он только отворачивался от меня, махнув рукой.

— Нет, ну если есть какие-то трудности… — Я пыталась выяснить, в чем дело, и аккуратно подбирала слова, чтобы он сразу не вздыбился.

— Да что ты знаешь об этом!

— Да, я не знаю. Не знаю…

Я намеренно делала паузы, давая ему возможность высказать, что накипело. Но видимо, у него не находилось достаточно решительности и нужных слов. Я тоже замолкала, не зная, как продолжить, что сказать дальше. Всей душой я желала, чтобы в этот момент рядом со мной оказалась леди Ди, которая придала бы мне уверенности в себе или что-то посоветовала. Дос тоже бы не помешала. Она бы подтолкнула меня под локоть и шепнула: «Ну, давай, давай, не молчи. Тебе надо разговорить его. Постарайся». Но никого из них не было, я была одна. Отчаявшись завести разговор с собственным супругом, я принималась ворошить угли в камине, или усаживалась с книгой в кресло, или просматривала расписание тренировок, прикидывая, чем заняться завтра. Я старалась с головой уйти в работу, надеясь, что это поможет заглушить сомнения и тревогу. А тревогу, даже раздражение, вызывал не только Джок. Все вокруг мне не нравилось. Мебель в доме, необходимость вести счета и готовить еду, неизменный поцелуй перед тем, как лечь спать. Я убеждала себя: такова семейная жизнь, сотни, тысячи людей делают то же самое каждый день. Почему мне все это противно, все это не по мне? Почему?

Нельзя сказать, что я не пыталась наладить наши отношения. Не раз ночью, в темноте, превозмогая скованность, я прижималась к Джоку, с нежностью гладя его плечи. Стараясь не смотреть на тени от москитной сетки, грузными чудовищами скользящие по стенам, я целовала его шею и пыталась прикоснуться к губам, осторожно гладя ногой по его ноге. Мне с трудом удавалось проникнуть языком за его сжатые зубы, и я чувствовала привкус виски на его языке. Язык был теплый и какой-то мягкий, точно размятая каша. Это внушало мне панику, но я не сдавалась — обхватив его тело, я старалась проникнуть глубже, целуя его. Он же лежал неподвижно, закрыв глаза, словно ничего не чувствовал. Я целовала его лицо, его глаза. Отдернув ночную рубашку, целовала густые волосы на груди и отважно спускалась ниже — живот, пупок. Мое дыхание щекотало пах, и я замечала, что член его шевелился, в нем вроде пробуждалось желание. Кожа покрывалась испариной, он даже пытался отвечать на мои ласки. Затаив дыхание, я садилась сверху, осторожно опускаясь на его член, даже помогая рукой. Мне казалось, еще немного, и все получится. Но… Слишком поздно. Не успевала я совершить ни одного движения, как замечала, что его член обмяк и все опять сорвалось. Наклонившись, я целовала его, чтобы как-то возбудить, но он отворачивался, отводил глаза. В конце концов, отчаявшись, я соскальзывала с него и укладывалась рядом, одернув рубашку. Я чувствовала себя униженной, просто сгорала от стыда. Я уверена, то же самое чувствовал и он, только не мог показать этого.