Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 23)
Когда я вернулась в Нджоро, пошел дождь — впервые за целый год. Небо почернело, и сверху обрушился самый настоящий потоп. Казалось, он не прекратится никогда. Пять дюймов осадков выпало за два дня и, когда небо прояснилось, стало ясно, что засуха кончилась — земля покрылась ярким зеленым ковром. Разнообразные цветы распускались по всей долине. Воздух был насыщен ароматами раскрывшихся бутонов жасмина, кофе, терпким благоуханием эвкалипта и можжевельника. Кения спала, а дождь словно прошептал нам что-то и разбудил ее. Все, что казалось умершим, возродилось к жизни. Кроме нашей фермы Грин Хиллс, увы.
Глава 15
За все время, что я прожила в саванне, я практически ни разу серьезно не болела — ни малярией, ни другими опасными заболеваниями. Но после отъезда отца меня подкосил совсем другой недуг — отчаянная тоска. Я потеряла аппетит, практически не спала. Ничто меня не радовало, ничто не имело смысла. Джок же, напротив, словно возродился. Он суетился вокруг меня, засыпая меня рассказами о планах, о том, какое прекрасное будущее ждет нашу ферму и нас самих. На последних торгах он приобрел отцовскую мельницу, практически даром, и был несказанно рад этому. Я же ощущала почти физическую боль при мысли о том, что он планировал устроить наше процветание на костях отцовской фермы.
Единственным спасением, соломинкой, поддерживающей меня от падения в бездонную пропасть отчаяния, оставались лошади. Я занялась ими с удвоенным вниманием. Я приобрела точно такую же записную книжку в черном кожаном переплете, как была у отца, и тщательно фиксировала каждый день все, что происходило в конюшне. Упражнения, график кормления, зарплата грумов, оборудование и необходимые аксессуары, которые надо купить. В конюшне я организовала себе небольшую контору — наподобие той, что была у моего отца. Маленький стол, настольная лампа, на стене календарь с отмеченными на нем датами заездов. Каждое утро я вставала с первыми лучами солнца и совершала утреннюю прогулку верхом. Я пускала лошадь в галоп, надеясь, что меня это успокоит. Но ничего не помогало. Все настойчивее, точно пробудившийся в яйце птенец, в мою голову стучала мысль, зачем мне все это. Что я делаю? Чем занята? С этой мыслью я просыпалась, с ней засыпала, иногда в поту вскакивала ночью. Как покончить с этим несчастьем? Как освободиться?
Немало времени уходило и на препирательства с Джоком. Наши с ним цели категорически не совпадали. Чем упорнее я работала, тем он больше делал вид, что я занимаюсь чем-то, что к нему не имеет ни малейшего отношения. Он полагал, что я должна заниматься только тем, что интересно ему, желать того, чего желал он, а лучше бы вообще полностью отдать свою жизнь в его распоряжение. Иногда, перебрав виски, он включал фонограф, и до меня доносились первые аккорды мелодии «Если бы ты была единственной девушкой на свете». Джок купил пластинку в городе вскоре после того, как мы поженились. «Чтобы всегда помнить, как мы первый раз танцевали вместе», — немного слащаво объяснил он. Я не поверила ему и быстро убедилась, что была права. Он всегда заводил ее после нашей очередной стычки, чтобы дать мне понять, что я оказалась не такой, как он себе представлял, когда женился. Что ж, это была правда. Я была не такой. Но что я могла с этим поделать? Вот и в этот раз, услышав музыку, я встала с постели, накинула халат и решительно вышла в гостиную, где он сидел, потягивая виски и повторяя, с причмокиванием и невпопад, слова песни.
— Ты так намерен сидеть до утра? — спросила я резко. — Выключи немедленно и отправляйся в постель.
— Ты ведь любишь меня, Берил, а? — промямлил он неразборчиво.
— Ну конечно, — ответила я быстро, хотя это не соответствовало действительности. Как бы я ни старалась отыскать в Джоке достоинства, по сравнению с моим отцом и арапом Майной — моими идеалами — он смотрелся очень вяло. Конечно, он не был виноват, что он таков. Скорее виновата была я. Это я решила, что могу выйти замуж за незнакомца, и он каким-то магическим образом окажется тем, кто мне нужен. Как дом, в котором я жила прежде, мои клятвы Джоку и мои надежды на него исчезли. Я ошиблась в выборе, это стало очевидно.
— Выпей кофе и иди спать, — повторила я.
— Ты даже не пытаешься отрицать, — проговорил он. Песня закончилась, пластинка шипела под иглой. — Ты гораздо больше заботишься о собаке, чем обо мне, — добавил он жалостливо и, приподнявшись, поставил музыку сначала.
— Он умирает, Джок, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ему немного осталось.
Увы, это соответствовало истине. Мой старый друг Буллер совсем одряхлел. Это произошло как-то очень быстро, я даже не заметила. Он не только ничего не слышал, но и почти не видел, по большей части лежал, а если двигался, то так медленно и осторожно, словно стеклянный. Отец бы на моем месте пристрелил его, чтоб не мучился, но я не могла так поступить. Вместе с ним я терпеливо ждала, когда естественный ход событий возьмет свое. Частенько я, как в детстве, укладывалась рядом с ним, прижимая голову к его изуродованной голове, и разговаривала с ним, хотя знала — он меня не слышит. Я вспоминала, как мы гуляли вместе, каким он был смелым, надежным другом. И какой он смелый сейчас. Он понимал меня, я чувствовала это.
— Он умирает, — повторила я и вдруг подумала, что так и есть. Буллер на пороге смерти выказывал куда больше мужества, чем я в ужасной ситуации, в которую попала. Почти год я барахталась в тухлой тине, куда угодила из-за ненужной спешки, и боялась думать о будущем. Да и о прошлом боялась вспоминать. В этот момент, стоя в гостиной нашего дома, я вдруг отчетливо ощутила, что прошлое и будущее — вот они, рядом со мной. И тревожный колокольчик внутри меня прозвонил снова. Я знала точно, он не утихнет, он будет напоминать о себе, пока я не освобожусь от всего этого ужаса, как бы тяжел ни оказался этот путь. Но иного выхода больше не было.
— Я хочу пойти работать на ферму Деламера, — сообщила я быстро, чтобы не дать себе времени струсить и изменить решение. — Я научусь там тренировать лошадей. Отец сказал, это возможно, когда уезжал. Я думаю, это правильное решение.
— Что-что? — Джок сделал вид, что плохо расслышал. — Зачем тебе идти тренером к кому-то на ферму? У нас есть собственные лошади. — Он недоуменно пожал плечами.
— Но это не просто работа, — возразила я. — Это другая жизнь, Джок. У нас ничего не получилось. Ты это знаешь так же хорошо, как и я.
— Но наша жизнь только начинается. Нужно время…
— Время ничего не изменит, — ответила я с горечью. — Тебе нужна другая жена, более подходящая, чем я. Та, которая будет заботиться о тебе, нарожает тебе дюжину детишек. Но это не я, я — другая. Я тебе не подхожу.
Он резко повернулся, держа бокал с виски в руке. Я заметила, он как-то весь напрягся, словно приготовился к броску, точно дикий зверь, у которого хотят отнять добычу. Он же считал меня своей собственностью, словно вещь в углу дома.
— Значит, ты меня не любишь, так? — спросил он холодно, и я поняла, что он вот-вот потеряет контроль над собой.
— Но мы чужие. Мы друг друга совсем не знаем, — ответила я. — Разве не так?
Он крепко сжал губы, так, что они побелели, несколько мгновений стоял молча.
— Я никогда не бросаю то, что начал, — произнес он наконец. — Я так не делаю дела. Как это будет выглядеть со стороны?
— Как это будет выглядеть? — усмехнулась я. — По крайней мере, честно. Разве лучше безропотно все это терпеть и всех обманывать, в том числе и себя.
— Да ты что?! — Он как-то мелко затряс головой. — Да меня засмеют в городе. Быть одураченным девчонкой! Моя семья придет в ужас. Это унижение, позор. Мы добропорядочные люди, наша честь нам не безразлична! И я не позволю растоптать мое имя.
Я поняла — это прозрачный намек на банкротство отца и скандал, связанный с ним. Но я уже не могла остановиться.
— Ты вправе обвинить во всем меня, — решительно заявила я. — Мне совершенно наплевать, что будет. Мне нечего терять.
— Не думаю, что это так, — оборвал он меня и быстро вышел, хлопнув дверью. Я так и не поняла, на чем мы порешили. Я улеглась спать перед камином. Сон не шел — я все время ворочалась, мне было то холодно, то жарко. Я полагала, все закончится на следующее утро. Но не тут-то было. На выяснение отношений и взаимные упреки ушло три дня. Как бы Джок ни убеждал меня, что я много значу в его жизни, я прекрасно понимала, что больше всего его заботит его репутация, как на мой побег посмотрит колония, что будут говорить о нем в обществе. Он женился на мне только потому, что пришло время жениться, — это было ясно. Никаких особых чувств он ко мне не испытывал, как и я к нему. Его семья постоянно подталкивала его к этому, так как преуспевающий добропорядочный джентльмен должен иметь семью, так принято. И он не мог легко отказаться от того, чего достиг. Гордость составляла едва ли не основу его характера, он никому не доверял и привык держать под контролем в жизни все, до малейшего пустяка. Будь то пни на поляне или вросший в землю валун в саду — с любым препятствием он справлялся, используя физическую силу и смекалку. Но применить ко мне силу он не мог. Или мог? Я не знала.