Пол Тремблей – Хоррормейкеры (страница 30)

КАРСОН: Я могу за ней сходить. Это не займет много времени. Я бегом. Вернусь раньше, чем кончится вечеринка.

ВАЛЕНТИНА: Да поздно уж.

Они снова смотрят на живую изгородь. В доме слышен хохот.

Глист несется к дому через лужайку.

Никто не представлял, что он способен на такое. Долговязый, далеко не атлетичный, руки и ноги – шпалы… Но он дико, неудержимо рвется вперед на предельной скорости.

Ребята потрясенно молчат. Они даже не успевают подумать, одолеет ли он живую изгородь, хватит ли его бешеной прыти, чтобы прорваться на другую сторону.

Они делают первые шаги по лужайке.

Мы вместе с ними наблюдаем, как Глист бежит под уклон. Из-за ракурса он вначале кажется выше изгороди, но чем дальше от нас, тем ниже. А когда он почти подбегает к ней, когда, казалось бы, вот-вот врежется, то подпрыгивает.

Прыгает.

Устремляется вверх.

Буквально выстреливает собой вверх. Руки распахнуты на манер крыльев.

Ноги сгибаются, складываются, подворачиваются под тело, а Глист все еще летит вверх, оказывается над изгородью, и наконец, когда он падает обратно, его ноги разгибаются, тянутся к земле, а затем и ноги, и остальное тело исчезают из нашего поля зрения где-то по другую сторону.

Теперь назад дороги нет. И никогда не было.

Ребята продвигаются по лужайке еще на шаг или два, и камера смотрит на них. Мы не увидим, что произойдет теперь, когда Глист оказался на другой стороне.

В доме по-прежнему гремит музыка, но смеха и криков все меньше, меньше, гораздо меньше…

Кто-то что-то кричит фальцетом, и раздается смех, нервный смех. То, что он нервный, слышно даже отсюда.

И сразу после него раздаются крики. Нестройный хор пронзительных криков, которые либо захлебываются, либо переходят в стоны. Звон стекла, всплеск воды, снова крики, треск ломающихся вещей. Музыка обрывается, и ничего, кроме криков, не остается.

Почему-то слышать это тяжелее, чем видеть.

Беседка трясется, лампы дребезжат. Сперва перегорают одна или две, а потом выключаются все разом.

Продираясь сквозь живую изгородь, мимо Клео, Карсона и Валентины пробегает целая толпа тех, кто пришел повеселиться.

Камера перемещается за спины наших героев, мы больше не смотрим их глазами, мы же не вуайеристы. Троица переглядывается – видимо, они в шоке и напуганы, – но мы не видим лиц. Как не видели и резни на вечеринке. Ибо недостойны.

С обочины и дороги доносятся крики и вопли, тусовщики бегут к машинам и резко дают по газам, визжа шинами. Камера следит за автомобилями. Они рыскают, виляют и едва не врезаются в деревья, заборы и друг в друга.

Мы возвращаемся во двор. Глист идет по лужайке перед домом.

Мы не знаем, как он вернулся с заднего двора, зато знаем, что теперь он может быть где захочет, в каком угодно виде.

Виден только силуэт, но и так понятно, что Глист изменился, пережил апофеоз.

Вид с края лужайки выворачивает наизнанку то, что мы видели до этого. Теперь Глист прибавляет в росте по мере приближения к нам.

Кто-то сразу обратит внимание на руки и увидит, что ножа больше нет. Вместо него – невероятно длинные пальцы, увенчанные когтями. Щеголяя ими, Глист разводит руки в стороны.

Наконец он оказывается всего в паре шагов от камеры, в самом фокусе. Стоит во весь рост, возвышаясь над всеми нами. Никаких больше уловок перспективы. Никаких больше обманов камеры. Он во-о-от такой высокий. Как этого раньше не замечали?!

Его тело целиком покрыто чешуей и пятнистыми наростами, от прежней кожи, прежней личности не осталось ни единого следа.

И дешевого грима Клео на нем тоже больше нет.

Глист стал таким, каким сулила маска – теперь, после крещения в крови.

Он ужас и страх для троицы – хотя они именно этого и хотели (или думали, что хотят).

Валентина и Карсон медленно отступают, а вот Клео шагает навстречу Глисту.

КЛЕО: Погодите. Привет, А…

ВАЛЕНТИНА (кричит, перебивая): Нет! Не называй это имя!

Клео снова пятится, оказываясь плечом к плечу с друзьями.

Они просто стоят и смотрят.

Криков не слышно. Они прекратились… пока что.

КЛЕО: Давайте вернемся в класс. Ладно? Давайте просто пойдем туда?

Никто не уточняет, что ответ отрицательный, да это и излишне.

Карсон ломает строй и бежит прочь, на улицу.

Теперь, когда единство утрачено, Клео и Валентина неизбежно врезаются друг в друга.

Глист хватает Валентину и швыряет ее через лужайку к изгороди. Она приземляется с тяжелым шлепком.

Клео замирает.

Глист пробирается вперед, мимо нее, и выходит на улицу. Он все еще видит убегающего Карсона.

Глист преследует его размашистыми, плавными, уверенными шагами.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

Глава 15. Настоящее: Режиссер (ч. 3)

– Когда я говорю, что для сцены вечеринки нам понадобился только удачно расположенный мини-батут, мне никто не верит. А ведь все дело в перспективе, дальности и угле обзора камеры.

– Вы правы, – говорит Марли. – Я вам не верю.

– Вы же не думаете, что прыгнуть и совершить кульбит так сложно?

– Ха! Простите, нет. Я просто уверена, что там были еще какие-то манипуляции.

– Ну, сцену вечеринки мы снимали в доме ее родителей. Не в доме родителей ее персонажа, а в доме настоящей Валентины, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Ей удалось уговорить маму и папу немного подрезать верхушку живой изгороди, чтобы мы смогли снять сцену.

– Правда?

– Да. Но прыгать все еще было опасно. Съемка с высоты была чистым экспромтом Валентины. Мы ничего не оттачивали. Съемочная группа спорила, одолею я изгородь или нет. Дэн Кэрролл, наш оператор-постановщик, считал, что даже если одолею, то идея провалится, эпизод будет выглядеть паршиво. Но я справился. Вряд ли кто-то видел, но ценой стреляющей боли в пояснице я даже удачно приземлился с другой стороны. Мой звездный час, не попавший на пленку. Не знаю, как я это сделал. Адреналин? Демоническая сила?

– Потрясающе. Что ж, мы воспользуемся краном и не будем полагаться на демоническую силу.

– Не стоит ее недооценивать.

Я не упоминаю, что после истории с мизинцем неписаное правило не разговаривать, пока я в маске, вернулось. Карсон избегал меня, как будто это по моей вине Глист потерял мизинец. Даже Марк перестал подсовывать свои бутлеги. Я приходил сразу в образе и уходил в нем же. Возвращался в отель, забивался в номер, читал отрывки сценария на следующий день, ел, спал. Все. И чтобы смириться с происходящим, оставалось только вжиться в то, что происходит с персонажем.

Но тот прыжок через изгородь – я гордился им и, как и все, поражался успеху. Хотя сомневался до последнего. Клео перед съемками все время спрашивала, смогу ли я. В маске я не мог говорить, так что просто кивнул и показал большой палец вверх. И хотя родители Валентины подрезали сверху не меньше фута, изгородь все равно была на несколько дюймов выше меня.

Валентина крикнула «мотор!», но я замешкался, так что ей пришлось повторить. На улице было темно, плюс я был в маске, так что разглядеть что-то было почти невозможно. Это развеяло все сомнения и сняло все запреты, которые могли бы помешать во время этого безумного, стремительного рывка. Я даже не понимал, насколько это все невозможно. Я мчался быстрее, чем когда-либо. Мог себе это позволить, потому что был не собой, а Глистом. И оттого частично преобразился. Не было никаких сомнений, что я добегу до кустов. Скорее всего, меня подстегнули чистые вера и решимость.

Я прыгнул на батут и выстрелил собой вверх, вверх… по неведомой, неподвластной траектории. Взмыл над изгородью, причем так высоко, что даже подумал: а может, я сейчас улечу дальше, в холодную вечную ночь? Наверное, это был бы достойный, справедливый конец.

Но теперь в монтажной комнате памяти из прыжка нарезали фильм. Я вижу ребят с вечеринки, они смотрят, как я устремляюсь вверх, их глаза сияют, прекрасные лица становятся еще прекраснее. На лицах – благоговение и обожание. Если бы пришлось, они бы склонились передо мной, но я уже и так выше их. А потом я снова вижу изгородь и лечу мимо нее обратно, к жалкой, проклятой земле. Резиновая рукоятка ножа, прицепленного к руке, тяжелеет, обретает плоть, как и я. И ребята с вечеринки знают, что их ждет, что с ними по-настоящему случится. Их лица наполняются ужасом и отчаянием. Они знают, что их глаза вот-вот погаснут и будут принадлежать мне.

Согнуть колени, готовясь к приземлению, я уже не успел. Внезапно оказавшись на земле, я снова стал мыслить обычными категориями. И первый неприятный сюрприз преподнесла поясница: она болела чуть ли не сильнее, чем после той адской работы на выгрузке мяса.