Пол Фишер – Кинокомпания Ким Чен Ир представляет (страница 62)
Чхве в Беверли-Хиллз тоже приходилось нелегко. Ее муж пытался добиться успеха в кино, а она целыми днями возилась с детьми и гуляла по окрестностям. В округе она не встречала ни одной азиатки и отчетливо чувствовала, как косятся на нее другие жены, в основном попадавшие в одну из двух категорий. У «сильных» на лбу и скулах туго натянутая кожа, все тело как будто вот-вот разойдется по швам, они вечно бегут на какое-нибудь собрание или обед. «Трофейные» – молодые, крепкие и бодрые, в джинсах или ярких легинсах, жуют здоровую пищу и вечно возвращаются с пляжа или тренировки. У тех и других – своя власть, своя независимость. Госпожа Чхве не ходила на собрания и тренировки, всегда носила черное, прятала бледное лицо под широкополой черной шляпой и черными очками, самой себе казалась старой ведьмой и чувствовала себя не в своей тарелке.
Разведенная О Су Ми принялась летать в Калифорнию – уверяла, что «повидаться с детьми». Чхве, однако, не сомневалась, что бывшую старлетку, точно огонь – мотылька, манит блеск Голливуда. В Рестон она к детям что-то не летала. О Су Ми уходила с детьми гулять – Чхве сидела дома, одинокая и всеми брошенная. Она ни на минуту не забывала, что биологическая мать детей – О Су Ми, а сама она родить так и не смогла. Ту, очевидно, ни капельки не тревожило, что ее налеты усложняют детям жизнь. Она употребляла наркотики и пила, а ссорясь с Чхве – порой и на публике, – иногда выплескивала вино сопернице в лицо или посреди ресторана таскала ее за волосы. Она заговаривала о том, что хочет увезти детей в Южную Корею, но затем уступала и соглашалась, что детям лучше с Сином и Чхве. Как-то раз она позвонила Чхве и объявила, что выходит замуж за некоего француза, а вскоре после этого погибла в ужасной автокатастрофе на Гавайях. Было ей всего сорок два года. Син работал на съемках, и на Гавайи Чхве полетела с Сан Гюном, сыном О Су Ми. Больше никто на кремацию не явился, и после панихиды Чхве осталась в крематории на совершенно чужом острове со шкатулкой, полной пепла. Чувства ее, говорила она, были «неоднозначны». О Су Ми была совсем одна, и проводить ее пришла только жена Сина; интересно, размышляла Чхве, что сказала бы О Су Ми, если б узнала. Чхве сидела с этой шкатулкой и отчаянно рыдала – как в тот день, когда О Су Ми впервые появилась в ее жизни. Поди тут разберись.
На восемь лет выпав из жизни, Син и Чхве повсюду оказались чужаками, бездомными скитальцами. Америка встретила их с распростертыми объятиями – спасибо ей. Но дом – дом, который у них отняли в 1978-м, – был в Южной Корее.
Возвращаться они опасались. Закон о национальной безопасности по-прежнему действовал, и южнокорейцев, силой увезенных на Север, бывало, обвиняли в измене родине и бросали в тюрьму. И они так давно не были дома – вдруг и там все чужое? Но не поехать они не могли. В 1999 году, спустя двадцать один год после похищения, режиссер Син и госпожа Чхве навсегда вернулись в Сеул.
Южная Корея, с которой их разлучили в 1978-м, была военной диктатурой – цензура душила искусства и СМИ, на улицах Сеула нередко клубился слезоточивый газ и бушевали беспорядки. Страна, куда они приехали на исходе XX века, оказалась богатой, демократической, мирной и урбанизированной. В 1988 году там успешно прошли летние Олимпийские игры, а в 1990-м – первые поистине демократические выборы, в результате которых президентом стал Ро Дэ У Страна обернулась той, о которой десятилетиями мечтали Син и Чхве, а с ними и миллионы других граждан.
В аэропорту их встретили сотрудники КЦРУ – забрали, подключили к детекторам лжи и приступили к бесконечным допросам. Оба по глупости надели часы, подаренные Ким Чен Иром: Син – золотой «ролекс», Чхве – первые именные часы Ким Ир Сена. Эти сувениры у них конфисковали. Под конец долгого дня допросов – обвинив Сина, по его словам, в том, что он северокорейский шпион, – их отпустили при условии, что они дадут интервью, проведут пресс-конференции и публично отрекутся от Севера. Так они и поступили, в своих традиционных образах: Чхве – с идеальной прической и макияжем, в больших солнечных очках и сшитом на заказ наряде, Син – в черном костюме французского покроя и шелковом цветном галстуке. Узрев эту элегантную пару, южнокорейцы не поверили, что Син Сан Ока и Чхве Ын Хи похитили. Как-то непохоже, говорили люди, что этим двоим выпали тяжкие невзгоды. Ну, старики. Ну, богатые. А разве не Син только что снял эту ужасную «Маюми», поизгалялся над горем тех, кто потерял родных в теракте? Во дают – еще и мемуар накатали. Ну конечно, денег-то всем охота.
Это было, говорила Чхве, «жестоко» и «горько». Во всем мире их уважали – и только соотечественники не желали ни поверить, ни принять. «Все были против нас, – рассказывала она. – Когда мы спрашивали, прочли ли они нашу книгу, выяснялось, что большинство книгу не читали. Просто от кого-то что-то услышали и давай рассуждать, до чего неправдоподобна наша история». Что хуже всего, они тотчас стали пешками в политических играх. Те, кто склонялся к правому крылу, поминали их как пример зверств преступного северокорейского режима. Те, кто симпатизировал левым, видели в них инструмент южнокорейского консервативного истеблишмента и не верили им, считали, что и похищение, и побег выдуманы, книгу написали безымянные агенты властей, а пленку с записью голоса Ким Чен Ира сфабриковало КЦРУ с привлечением актеров озвучки. Син, говорили сторонники этой версии, не мог работать на Юге, поехал на Север, а затем то ли сам передумал, то ли его выкрало КЦРУ От доказательств обратного такие люди отмахивались, а их подозрения со временем засели во многих головах. Весь мир верил, что Син и Чхве жертвы похищения, а в Южной Корее бурлили слухи, ставившие под сомнение правдивость их истории.
Оба недоумевали. Они столько пережили – и вот так их встречает родина?
Они сняли домик в Сеуле и попытались вернуться к работе. Но времена настали трудные. Оба устали, оба были в долгах. Шансов найти себя в современном, смелом, молодежном кинематографе Южной Кореи у Сина, киношного реликта тридцатилетней давности, уже было немного. Японский киноман, который порой организовывал прокат чудного культового кино и писал для японского «Плейбоя» под псевдонимом «Эдоки Дзюн» (японская версия «Эда Вуда-мл.»), купил права на «Пульгасари» и с ошеломительным успехом выпустил его у себя на родине. Син через суд добивался возвращения своего имени в титры, но проиграл: фильм контролировали северокорейские законы, а северокорейские законы диктовал Ким Чен Ир. Пару лет спустя «Пульгасари» выпустили на видеокассетах и DVD в США; все над ним насмехались, но фильм в мгновение ока стал культовой классикой. Сину не досталось ни цента.
Зато чувство юмора ему не изменяло. Журналисты, навещая его офис на окраине Сеула, неизменно отмечали, что по стенам висят не только его фотографии с женой в 1960-х или его портрет с Катрин Денёв и Клинтом Иствудом в Каннах в 1994 году, но и сюрреалистический снимок, на котором он и Чхве позируют с Ким Чен Иром и Ким Ир Сеном. В 2003 году Син признавался одному журналисту: «Воображая много денег, я вспоминаю Северную Корею». Затем, когда его спросили, как Ким Чен Ир повлиял на его жизнь, Син игриво пихнул жену в бок и улыбнулся: «Очень позитивно. Наверное, это
Он изображал беспечность, однако честолюбца, который всегда жаждал быть в гуще событий, повсеместное небрежное равнодушие ранило еще сильнее, чем недоверие и подозрения. Он поставил в Южной Корее еще один фильм, «Историю зимы» – камерную серьезную драму о старческом слабоумии и хрупкости преклонных лет.
Фильм так и не выпустили. Больше Син в видоискатель не смотрел.
Эпилог: 2013 год
На столе перед старушкой – лимонный чай и горячая вода. На улице плюс тридцать восемь, влажно и душно, но пить холодное больше нельзя, объясняет старушка, – проблемы с горлом и пищеводом. Глаза ее сосредоточенно блестят. Двигается она медленно, осторожно – и редко.
Госпоже Чхве восемьдесят восемь лет, и передвигается она только в кресле-каталке. Выглядит сообразно возрасту. На ней громадные очки с диоптриями и серая кепка, из-под которой торчат седые завитки. Бледное лицо накрашено деликатно, но тщательно. Она в брюках и голубой блузке-жакете поверх бордового топа, в дорогих на вид серебристых туфлях на низком каблуке; на шее висит большой квадратный медальон из серебра. На трех пальцах кольца, одно из них (второе) – обручальное. Иногда говорят, что едва кинозвезда или рок-идол входят в комнату, меняется плотность воздуха. Чхве Ын Хи – под девяносто, в кресле-каталке – при ней такое тоже происходит.
В кафе «Поп-стрит» (заведение, каких в Южной Корее немало, – отчасти ресторан, где подают что угодно, от традиционной корейской кухни до спагетти болоньезе, гамбургеров и салата «Цезарь» с курицей, отчасти кофейня а-ля «Старбакс») госпожа Чхве четыре часа пересказывает свою историю, отвечает на вопросы любезно и с достоинством. На вопрос, какой главный вывод должны сделать читатели из ее с Сином истории, она отвечает не колеблясь.
– Главное, – говорит она, – чтобы люди наконец поняли: правда есть правда.