Пол Фишер – Кинокомпания Ким Чен Ир представляет (страница 61)

Выяснилось, что О Су Ми развелась с мужем-фотографом, бросила кино и борется с наркозависимостью, поэтому к Сину и Чхве приехали и двое детей О Су Ми от Сина – тринадцатилетний Син Сан Гюн и десятилетняя Син Сын Ни. У Чхве за восемь лет накопилось много нерастраченных материнских чувств, и она как-то умудрилась сплотить всех этих людей в одну семью. Обстановка в доме царила странная и порой абсурдная. Агенты ЦРУ жарили на всех стейки во дворе или в честь шестидесятого дня рождения Сина возили все семейство на пароме в Джеймстаун и колониальный Уильямсберг.

Син и Чхве были заняты: давали серию интервью «Вашингтон пост» и по-корейски писали мемуары – девятисотстраничный том вышел в Корее в 1988 году. Поначалу книга продавалась великолепно, но исчезла из поля зрения, едва поугас интерес журналистов, больше не переиздавалась, и на английский ее так и не перевели. Увы, 2,2 миллиона долларов с австрийского счета, на которых Син (считая, что за любимым руководителем должок) надеялся выстроить свою карьеру в Голливуде, забрали власти Австрии, поскольку Ким Чен Ир задолжал и им.

Син и Чхве получили американское гражданство, и, по просьбе Чхве, наконец поженились как полагается в итальянском посольстве – ЦРУ сочло, что там безопаснее всего. Син был в смокинге, Чхве – в белом кружевном платье и платке. Обоим шестьдесят. Они вместе прославились, вместе обеднели, вместе усыновляли детей и снимали кино, общались с президентами и диктаторами, женились, разводились, снова женились, пережили похищение и тюрьму.

– Спасибо, что ты был упрям, когда мы начали встречаться, – сказала госпожа Чхве мужу. – Если учесть обстоятельства, это было храбро – выбрать меня.

– Ничего не храбро, – ответил Сии. – Просто ты была так прекрасна, что у меня и выбора не оставалось.

Чхве готова была довольствоваться тихой жизнью жены и матери – просто знать, что дети с ней и можно уходить когда вздумается, идти куда вздумается и делать что вздумается. Но ее муж рвался в Калифорнию. Он хотел работать.

– Мы не для того сбежали, чтоб жить тут как мертвецы, – неугомонно ворчал он.

– Тебе сколько лет-то? – спрашивала Чхве.

– А сколько мне лет?

Вся последняя глава жизни Сина – повесть о глубокой досаде.

– Вот бы я был лет на десять моложе, – сетовал он. – Жалко, что я плохо говорю по-английски.

Те, кто брал у него интервью в последние годы, не раз отмечали, что лишь об одном Син не желал говорить – о жизни в Вирджинии. О тюрьме – пожалуйста; о Ким Чен Ире – сколько угодно; но о том, что он живет в большом доме за чужой счет и не снимает кино… тут Син лишался дара речи.

В общем, три года проведя под опекой ЦРХ Син и Чхве уехали из Рестона на запад, в Калифорнию, – заново строить карьеру в кино. Син мечтал прославиться в Голливуде. Через общих знакомых они вышли на японокорейского бизнесмена, который сколотил состояние на гавайской недвижимости, помнил их фильмы и готов был финансировать их новые проекты. Он пригласил их погостить в Беверли-Хиллз. Син и Чхве прожили у него в доме почти четыре года – пока Син в третий раз начинал карьеру с нуля. Теперь его звали Саймон Шин – он взял христианское имя, когда Чхве перед свадьбой в Вашингтоне убедила его принять католицизм.

Чхве быстро сообразила, что в шестьдесят три года она слишком стара и малоизвестна на Западе – без толку опять печатать портреты, нанимать агента и сражаться за эпизодические роли с полчищами старлеток. Кроме того, английский давался ей с трудом, и даже прожив в США несколько лет, она еле-еле могла связать два слова. У Сина успехи были немногим лучше. «Чингисхан», который он теперь задумал как эпический мюзикл, так и не нашел поддержки, и перед Сином снова и снова закрывали дверь, едва он предлагал фильм о своей северокорейской эпопее (что ненавязчиво подчеркивало, сколь мрачны на американском рынке коммерческие перспективы фильма с тремя корейцами в главных ролях).

В 1990 году Син ненадолго вернулся в Азию ставить фильм «Маюми: дева-террористка» по мотивам подлинной истории северокорейской шпионки, в 1987 году взорвавшей самолет «Корейских авиалиний». Син, по его словам, снял этот фильм, дабы «заявить о своей идентичности» и доказать, что он не коммунист. Проект принес удручающие плоды. У фильма был крупнейший в истории корейского кино бюджет, снимали его в семнадцати странах, выбрали для показа на Венецианском кинофестивале (и послали на премию Американской киноакадемии в категории «Лучший фильм на иностранном языке»), однако критики над ним в основном насмехались. Хуже того, родственники жертв теракта подали на Сина в суд за клевету – они утверждали, что Син добился права на экранизацию, пообещав отдать должное их близким, а вместо этого снял «кровавый» бестактный трэш. Особенно свирепо они критиковали самый яркий эпизод «Маюми», сцену теракта, гротескно жестокую и перемежаемую документальными кадрами, где настоящие семьи оплакивают настоящих погибших. Сцена длилась две с половиной минуты и стоила почти половину двухмиллионного бюджета. Уладив дело вне суда и уплатив необъявленную сумму, Син позднее застенчиво признавался, что снимал фильм главным образом ради этого эпизода. Кое-кто счел «Маюми» плохо завуалированной южнокорейской пропагандой – дескать, власти потребовали от Сина однозначно отмежеваться от коммунистов, и ему пришлось очернять Север. Большинство решили, что «Маюми» просто дурное кино: торопливое, дешевое и плохо сыгранное.

Син сбежал назад в Лос-Анджелес и поставил фильм, неприглядно изобразивший южнокорейскую военную диктатуру 1980-х – наверное, хотел восстановить баланс. Фильм тоже провалился. После этого Син решил о политике больше пока не заикаться. Успех «Одного дома» и американская фетишизация восточных боевых искусств – начавшаяся с Брюса Ли, но подпитываемая франшизой 1984–1994 гг. «Парень-каратист»[41] и модой на черепашек-ниндзя – вдохновила Сина на создание «Трех ниндзя», диснеевской франшизы о трех американских ребятах, которые с помощью боевых искусств борются с преступниками. Син заказал сценарий и приступил к переговорам с «Диснеем» о финансировании и прокате. Он, конечно, был крупнейшим кинематографистом обеих Корей, но на прямых переговорах с настоящей голливудской студией трепетал. Адвокаты «Диснея» – бескомпромиссные хищники, это все знают, и неважно, что Сину уже за шестьдесят, что он пережил похищение и тюрьму. В мае 1992 года, когда в Лос-Анджелесе бушевали массовые беспорядки, спровоцированные делом Родни Кинга, Син, его адвокаты и адвокаты «Диснея» на целую ночь заперлись в гостиничных апартаментах – спорить о непостижимых деталях соглашения о лицензировании. Син совершенно растерялся – он-то привык, заключая сделки, пожать руку, подмигнуть, помолиться и, может, присовокупить к этому кое-какие поддельные бумаги. «Все было другое, – говорил он. – Я старался соглашаться на все их предложения».

В рамках франшизы вышло три фильма – Син ставил один, а продюсировал и писал все три. Он надеялся, что популярностью они смогут посоперничать с «Одним дома». Но все они провалились в прокате и не полюбились критикам; первый фильм показал пристойную рентабельность, но каждый следующий собирал кассу хуже предыдущего. Впрочем, они уловили, откуда ветер дует, и после выхода на телевидении и видео у них сформировалась преданная детская аудитория (а вдобавок с них началась карьера режиссера Джона Тёртелтауба, который впоследствии снял блокбастеры «Крутые виражи» и «Сокровище нации»[42]). Еще Син продал телеканалу «Дисней» детский римейк «Пульгасари» под названием «Легенда о Гальгамете»[43] – фильм до того плохой, что «Пульгасари» в сравнении с ним хорош, – а спустя год спродюсировал «Садовника», незапоминающийся триллер с Малколмом Макдауэллом в главной роли[44].

С Тёртелтаубом Син дружил до конца жизни, а актриса Энджи Эверхарт, которая тоже снималась в «Садовнике» и во время съемок перенесла выкидыш, вспоминала потом, что Син прервал работу, подождал, когда она придет в себя, и за ней замечательно ухаживали. «Шин был ко мне очень добр», – рассказывала она. Он появлялся на площадке каждый день, «серьезный и тихий», смущался, что плохо говорит по-английски. Вся съемочная группа запомнила его ассистентку, молодую кореянку со шрамами на лице – прежде она была в лос-анджелесской банде, и член другой банды порезал ей лицо лезвием, спрятанным во рту. Син откопал ее неизвестно где и устроил работать в кино. Похоже, и в Америке трагедия поджидала за углом любого – и особенно женщин; женщинам всегда хуже, в отчаянии размышлял Син.

Как художник он сильно переменился. Все 1960-е и 1970-е этот человек раздвигал границы, славился эротичностью, чувственностью своих работ, а теперь справлялся только со всякой диснеевской чушью. Его расчетливый популизм изошел на трюизмы и натужные манипуляции. Может, мечтая снять хит, он надеялся перевести свои таланты на английский, копируя мейнстрим. Встроиться в голливудскую систему ведения дел ему удавалось с трудом, и показательно, что за шесть лет в Калифорнии он спродюсировал пять фильмов, но поставил лишь один (да и от того потом отмахивался – мол, в Голливуде не режиссировал, хоть в титрах и написано иное). Позднее он рассказывал: «Меня вдруг осенило – даже, надо сказать, ошарашило, – сколь велик культурный разрыв между нашими цивилизациями. Я был очень от всего этого далек».