Пол Фишер – Кинокомпания Ким Чен Ир представляет (страница 58)

Венский план был прост – во всяком случае, на первый взгляд. Среди прочего Син и Чхве назначили встречу с японским журналистом Акирой Эноки, другом еще с прежних времен. Эноки был сам себе голова и сделал карьеру в крупнейшем новостном агентстве Японии «Кио-до Цусин». Он уже бывал в переделках и умел схватывать на лету. Обед с Эноки, уверяли Син и Чхве телохранителей, станет очередной имиджевой победой Ким Чен Ира – это интервью убедит капиталистический мир, что оба они живут в Северной Корее и работают на Кима по доброй воле. Но японскую прессу убедить сложнее, объясняли они, а если прийти на обед с охраной, это может усилить впечатление, будто они похищены и живут под надзором. И вот так Син и Чхве уговорили трех кураторов не ехать с ними в одной машине – впервые – и даже не заходить в помещение во время интервью. Северокорейцы согласились поехать следом на другой машине, подождать перед рестораном (наблюдая за всеми входами и выходами), а затем проводить Сина с Чхве обратно в отель.

Регистрируясь в «Интерконтинентале», Чхве отметила, что портье японец. Ночью накануне судьбоносного обеда Син позвонил вниз и попросил этого японца подняться. Когда молодой человек постучался в дверь, Син поспешно втянул его в номер, шепнул, что добивается политического убежища в США, сунул японцу в руку записку и вытолкнул его в коридор. В записке говорилось по-английски: «Мы – Син Сан Ок и Чхве Ын Хи, муж и жена. Мы хотим попросить политического убежища в посольстве США». А ниже по-японски: «Мы не дипломаты, но у нас дипломатические паспорта. Пожалуйста, сообщите австрийской полиции, что мы незаконно располагаем дипломатическими паспортами, пусть нас арестуют и доставят в полицию. Мы остановились в отеле „Интерконтиненталь“, номер 911». Английская версия была основным планом – они надеялись предупредить американское посольство, что скоро приедут. Японская версия – запасным. Затем Син позвонил Эноки и, стараясь не насторожить телохранителей, которые слушали их беседу, попросил завтра ждать его перед отелем в такси, ровно в половине первого.

Наутро Син позвал телохранителей к себе на дружеский завтрак. Номера в «Интерконтинентале» были маленькие – к счастью, телохранителю некуда было поставить стол, чтобы всю ночь надзирать за спящей парой, – и все ели и болтали в тесноте и напускном радушии. Затем Син попросился в «Банк Америки», где у «Син Фильм» был открыт счет с балансом около 2,2 миллиона долларов; там Син взял пустые туристские чеки, по которым впоследствии можно будет снять деньги.

В двенадцать тридцать Син и Чхве вышли из гостиницы и возле такси увидели Эноки-сана. Телохранители держались на почтительном расстоянии. Эноки начал было знакомиться с Чхве, которую видел впервые в жизни, но Син, не в силах сдержать возбуждения, затараторил и впихнул обоих в такси. Таксист-австриец спросил, куда ехать. Син через Эноки велел покататься по центру города. Северокорейские телохранители, внезапно сообразив, что происходит, ринулись ловить другое такси.

Син как мог сжато объяснил Эноки ситуацию – прежде он ни словом не намекнул, опасаясь, что подслушают. Сказал, что их похитили, что они пытаются сбежать, хотят обратиться в американское посольство, а встреча с ним была предлогом. Выступления на пресс-конференциях про то, что они уехали добровольно, – сплошное вранье; в Северной Корее они не вынесут больше ни дня. Пока он говорил, Чхве на переднем сиденье глядела в зеркало заднего вида, где возникло белое такси. Рядом с таксистом она разглядела трех азиатов – они смотрели вперед и тыкали пальцами.

– Не оборачивайтесь, – обронила она. – Что-то не так.

Син и Эноки поступили наоборот – немедленно посмотрели через плечо. Син помолчал.

– Езжайте вокруг парка, – наконец велел он таксисту. Они медленно покатили по тихой дороге вдоль парка. Другие машины их обгоняли; белое такси держалось в хвосте.

Син и Чхве ломали головы, как поступить дальше, а оба такси между тем выехали на широкий проспект, и между ними вклинилась пара других машин. Затем удача улыбнулась: они последними проскочили перекресток, а белое такси с северокорейцами застряло на светофоре. Вот он, их шанс.

– Пора, – взмолился Син. – Пожалуйста, помогите нам.

Не успел Эноки открыть рот, рация таксиста захрипела, и диспетчер спросил, куда они направляются – надо сообщить «сопровождающим». Эноки-сан был отнюдь не чужд драматизму: восемью годами ранее, когда он был шефом корпункта «Киодо Цусин» в военном Бейруте, ему и еще одному человеку нечаянно выстрелил в голову первый секретарь японского посольства; второй человек умер, а Эноки выжил. Не ответив Сину и даже не переведя, что сказал диспетчер, он выхватил из кармана пачку денег, перегнулся через переднее сиденье и сунул их таксисту:

– Скажи, что мы поехали в другую сторону, – распорядился он. Таксист взял деньги и сделал, как просили. Син и Чхве, дрожа от возбуждения, заорали:

– Американское посольство!

Таксист резко развернулся.

«Лицо [Чхве] побелело как простыня. У меня сердце стучало, как мотор, – спустя год писал Сии. – Мы боялись по дороге наткнуться на белое такси… До посольства было пять минут езды. Нам показалось, что прошло пять часов».

Тихий переулок Больцмангассе – односторонняя улица, нередко забитая машинами, которые едут насквозь или сворачивают в ворота. Паркуются там по обеим сторонам, и нередко движение попросту замирает. Такси застряло у подножия холма – дальше не проехать, а до американской территории еще ярдов пятьдесят. Задыхаясь, Син попросил Эноки посидеть в такси – посмотреть, благополучно ли они доберутся. Не попрощавшись, он толкнул дверцу. Чхве выскочила с переднего сиденья. Они побежали со всех ног, добрались одновременно и вломились в дверь, отпихивая друг друга в лихорадке последнего рывка. Распахнув дверь, они кинулись к секретарю и сообщили, кто они такие. Син предъявил визитку «Син Фильм» (с пхеньянским адресом) и попытался объясниться на ломаном английском. Секретарь отвел их к другому сотруднику посольства. Син попросил о встрече с консулом. Сотрудник знал их имена; он проводил южнокорейцев через металлоискатель, затем охранник обхлопал их руками, обоих отвели в какую-то комнатушку, усадили в кресла, дали чаю и попросили подождать. Молодой сотрудник вышел и закрыл за собой дверь. Чхве трясло. Син все ждал, что в посольство вот-вот ворвутся северокорейцы. На часах было 13:15.

Минуты шли; постепенно обоим полегчало. Чхве повернулась к мужу; на губах у нее заиграла улыбка:

– Ты в дверях меня отталкивал, а?

Син засмеялся и покраснел.

– Я не помню.

Она потом дразнила его годами: мол, Син благородно отталкивал ее, пытаясь спасти свою шкуру.

Спустя еще минут пятнадцать пришел третий американец, лет за тридцать. Я вас, конечно, ждал, пошутил он, но не так скоро. Выяснилось, что японец из отеля исполнительно передал послание Сина, и американец, которому поручили заняться этим делом, искал Сина и Чхве все утро. А сюда он добирался четверть часа, потому что, пока они штурмовали посольство, он в ближайшем полицейском участке выяснял, задержала ли австрийская полиция южнокорейцев с фальшивыми паспортами. Американец быстро допросил Сина и Чхве, затем вывел наружу. В сопровождении еще двух американских сотрудников они забрались в две машины без опознавательных знаков и поехали на тихую жилую улочку. Там поспешно вбежали в дом. Американец из посольства ненадолго вышел и вернулся с розовой розой. Улыбаясь до ушей, вручил ее Чхве:

– Добро пожаловать на Запад.

Чхве Ын Хи взяла розу и разрыдалась.

31. От Кима к Киму

«Люди мира, если мечтаете о чудесах, приезжайте в Корею! Христиане, не смотрите на Иерусалим. Лучше приезжайте в Корею. Не верьте в Бога. Верьте в великого человека».

Разглядывая фотографии Пхеньяна, иностранцы часто спрашивают, что это за странные белые точки, крестики и цифры нарисованы на асфальте площади Ким Ир Сена и примыкающих к ней центральных улиц. Значки эти складываются в сложную матрицу, которая нужна для организации массовых политических мероприятий: так граждане понимают, где стоять и куда идти. Это как разметка декораций на театральной сцене или актерские метки на съемочной площадке – крест-накрест наклеенная лента, отмечающая место, где актеру стоять, чтобы быть в кадре и в фокусе. Пхеньянская разметка – ярчайшее доказательство того, что столица КНДР – не город, но сцена монументальных пропорций.

Потеря Син Сан Ока и госпожи Чхве стала началом конца карьеры Ким Чен Ира на поприще кино. Киноиндустрия Северной Кореи окончательно рухнет лишь через двадцать лет, но тот мартовский день 1986 года стал первым провозвестником краха.

Никто не знает достоверно, как откликнулся Ким Чен Ир на побег своих возлюбленных кинематографистов. Несомненно, удивился, счел, что его предали, и сурово наказал кураторов, которым полагалось не допустить ничего подобного. Чхве Ик Кю отстранили от работы в Отделе пропаганды и агитации и послали на производство; пару лет о нем не было ни слуху ни духу. Хо Хак Сун наверняка перевели куда-нибудь из дома в Тонбунни и исключили из партии, но в остальном ее судьба неясна.

Побег Сина и Чхве вызвал легкий ажиотаж в дипломатических кругах. Первым новость передала «Киодо Цусин» – со слов «доверенного источника», собственного сотрудника Эноки. Затем американское и северокорейское посольства несколько дней через газеты и телеграфные агентства обменивались упреками. Сначала северокорейские власти заявили, что Соединенные Штаты «ввели в заблуждение и похитили [Сина и Чхве] по уговору с южнокорейскими марионетками». Северная Корея продолжала твердить, что Сина преследовали власти Юга, он добровольно переехал в Пхеньян, и «мы помогли ему, потому что он просил помощи». Северокорейский посол в Вене выступил со скорбным увещеванием, точно родитель потерявшегося ребенка. Он сообщил прессе, что Сина и Чхве забрали из «Интерконтиненталя» насильно, «и они так и не вернулись. Мы до сих пор их ищем».