Пол Фишер – Кинокомпания Ким Чен Ир представляет (страница 24)

Ну, или что-то в этом духе. Чучхе – замечательно путаная и противоречивая доктрина; специалисты и наблюдатели разбираются в ней уже сорок лет и до сих пор не пришли к единому мнению, что же она означает. Чхве Ын Хи тоже не видела в ней логики и нередко спорила с Каном.

– Коммунисты утверждают, что все равны и живут счастливо, – как-то раз сказала она. – А по-моему, у вас тут очень жесткая классовая система. Вот вы что скажете?

– У нас переходный период, – ответил Каи громко и четко, будто по бумажке читал. – Переходный период неизбежен на пути к идеальному коммунистическому обществу.

– Тогда какая разница между капитализмом и нынешним социализмом? – невинно поинтересовалась Чхве.

– Вы что такое говорите? – всполошился Каи. – Как вы можете сравнивать социализм с капитализмом? При капитализме богатые богатеют, а бедные беднеют. Эта система целиком базируется на выживании сильнейшего.

– Но благосостояние общества – цель и капитализма тоже.

– Ерунда. Разница есть, и она основополагающая.

– Какова же она? Можете объяснить понятнее, в чем разница?

– Я сказал, что разница есть, – значит, она есть! – заорал Кан. – Сколько можно спрашивать?

И так каждый раз. Всякая беседа обрывалась до срока уклончивыми обещаниями: вы только перестаньте думать самостоятельно, раскройте объятия революции, и все мигом образуется. Временами наставник внезапно спрашивал:

– Госпожа Чхве, а ведь у вас в Южной Корее много высокопоставленных знакомых? Говорят, вы дружили с директором КЦРУ Ким Джон Пхилем. Как думаете, он может стать следующим президентом? – Или: – А что президент Пак думает про такого-то?

Чхве прекрасно понимала, что ее пытаются доить, и отвечала, что Кан зря ее переоценивает.

– Я безвылазно торчала за городом, занималась своей школой в «Анъяне», – говорила она. Кан в ответ только смеялся, а спустя пару дней спрашивал о чем-нибудь снова.

У Чхве тоже был вопрос. Зачем ее похитили?

– В тот день, когда мы под руководством великого вождя устроим революцию в Южной Корее, – отвечал Кан, – вам будет отведена важная роль. Южнокорейцы держат нас за чудовищ и дикарей. Думаете, они поверят нам, когда мы их освободим? Но если в первых рядах окажетесь вы, ваше слово будет убедительнее сотни наших слов.

Чхве считала, что это бредовый план, но Кан возвращался к нему то и дело.

– Мне думать невыносимо, что мои родные страдают и считают, что я умерла, – однажды сказала ему Чхве. – Без меня они и сами могут умереть от голода.

– От голода? – пожал плечами он. – Что бы ни случилось, люди всегда выкручиваются. – Кроме того, прибавил он, раз она так переживает, пусть согласится выступить по радио – ее родные сразу поймут, что она жива.

– И объявить на весь мир вот эту вашу туфту? Что я счастлива под крылом великого вождя?

– Успокойтесь. Должны же вы пострадать за дело революции.

– Да что у вас тут за революция такая? – рявкнула она.

Каи глаз не отвел:

– Чтобы понять, вам нужно заниматься революционнее. Чтобы вновь объединить страну, нужна революция. И только после объединения вы встретитесь с родными. А пока будьте любезны потерпеть.

Потом Чхве рассказали, что Пак Чон Хи и его жена – американские шпионы, что первую леди на Юге ненавидят, а ее убийство прославляют.

– Я была знакома с первой леди, – в гневе перебила Чхве. – Она была чудесный великодушный человек. Где у вас доказательства этой галиматьи? – Она требовала доказательств, пока наставник не наорал на нее и не ушел. Всякий раз, когда она бросала вызов Кану, ее, точно наказанного ребенка, не звали на ближайшую еженедельную вечеринку.

Еще, конечно, Чхве смотрела кино. Для начала Ким Чен Ир вместе с нею посмотрел «Море крови», а затем попросил прокомментировать. Она сказала, что сюжет увлекательный, а актеры играют натурально. Ким довольно заулыбался, когда она прибавила, что в Южной Корее в те времена не смогли бы снять фильм такого масштаба, но приуныл, когда она отметила, что северокорейское кино какое-то однообразное – только и речи, что о долге, преданности и самопожертвовании.

– В конечном итоге, – заметила она, – революция должна подарить народу счастливую жизнь, да? Но люди ведь много от чего бывают счастливы.

Ким Чен Ир растерянно заморгал:

– Например?

– Например, от любви. От любви мужчины и женщины.

Ким Чен Ир смотрел недоверчиво. Возьмем, к примеру, «Сорок первый», продолжала Чхве. Это сильное кино не только потому, что в нем есть политическая составляющая, но и потому, что главные герои влюблены, так? История вообще лучше, если в ней есть любовь, разве нет?

Ким Чен Ир поразмыслил, затем дернул плечом:

– Ну, подумаем, когда к нам доберется режиссер Сии.

Это было неожиданно, и Чхве похолодела.

– Что? В каком смысле? Зачем ему? Как?

– Он приехал несколько дней назад, – ответил Ким Чен Ир.

Да быть такого не может. Это какая-то чепуха – но с другой стороны, разве можно врать так убедительно? Заметив ее колебания, Ким Чен Ир обратился к своим телохранителям:

– Товарищи, правда же, режиссер Син обещал снова к нам приехать?

Тут он слегка просчитался – телохранители смущенно заерзали.

– Ну да, – после паузы пробубнили они.

– Видите? – сказал Ким Чен Ир и сменил тему: – Знаете, вам обязательно нужно будет выступить, когда мы устроим совместную пресс-конференцию Севера и Юга…

К великому изумлению Чхве – и к изумлению своего окружения – Ким решил назначить ее эдаким советником по культуре. Он возил ее в театры на мюзиклы, которые сам заказывал, в оперу, в цирк и в свой кинотеатр. Национальная философия чучхе основывалась на самостоятельности и якобы превосходстве северокорейского народа, но это не мешало Ким Чен Иру добиваться одобрения гостьи. Ей вообще показалось, что вся Северная Корея отчаянно добивается одобрения извне. Вся страна вечно бахвалилась размерами и масштабами.

– А как вам театр? – спросил Ким Чен Ир, когда Чхве впервые увидела главную пхеньянскую сцену, художественный театр «Мансудэ». – Размеры и аппаратура мирового класса, да? И построили всего за год. – В цирке он приветствовал ее словами: – Это специальное представление только для вас. Наша труппа всегда привозит призы с международных конкурсов в Восточной Европе.

Чхве стала единственной, чье мнение Ким Чен Ир спрашивал и слушал, – единственной, кому дозволялось критиковать его «бессмертную классику». Чхве ему выкладывала все без утайки. У них сложились странные отношения: он взирал на нее то снизу вверх, то наоборот, а она, проклиная его за то, что похитил, разлучил ее с детьми и привычной жизнью, прониклась к нему симпатией и даже радовалась его обществу. Он завел привычку порой – особенно когда просил совета – по корейской традиции официозно величать ее «учитель Чхве». С ней он как будто бывал непринужденнее и откровеннее, чем с соотечественниками, однако Чхве замечала, что никогда не остается с ним наедине: телохранители и подчиненные всегда были рядом и безмолвно ждали приказаний в тени.

13. Попался

После допроса гонконгские полицейские отвезли Син Сан Ока в «Хилтон», где он забронировал номер. До того молодой британский офицер терпеливо выслушал версию Сина о том, что его бывшую жену забрали агенты КНДР и к этому причастен северокорейский муж госпожи Ли. В 1972 году заместитель председателя Административного совета Северной Кореи Пак Сон Чхоль приехал в Сеул – редкий случай переговоров Севера и Юга – и попросил копию «Гостя в доме и моей матери» в подарок Ким Ир Сену; Син сказал, что нынешние события имеют какое-то отношение к этому эпизоду. Когда он договорил, офицер поблагодарил его, сказал, что свяжется с ним, и попросил не уезжать из Гонконга до завершения расследования.

Из номера Син позвонил брату в Сеул. Брат сказал, что вся семья «в раздрае». В доме Сина провели обыск, полиция и пресса намекают, что Син сделал Чхве что-то плохое – то ли в отместку за развод, то ли ради финансовой выгоды, поскольку у него самого сейчас с деньгами туго. Кольцо сжималось. Вечером Син созвал в номере пресс-конференцию и изложил десятку журналистов свою теорию о руке Пхеньяна. Он заявил, что никогда не доверял госпоже Ли и прибавил, что, похоже, сам оказался в центре политического заговора. Репортеры засыпали его вопросами, но почти все спрашивали о причастности Сина к исчезновению Чхве. Никакого успеха Син не добился.

Проснувшись после беспокойной ночи, он поехал в южнокорейское консульство, встретился там с офицером разведки и двумя полицейскими и вновь изложил свою теорию. Разведчик спросил у Сина паспорт и разрешение на выезд из страны, а затем порекомендовал вернуться в Сеул и там оказать содействие следствию. Син ответил, что с радостью вернется, если ему заранее дадут выездную визу. Работать в Южной Корее я не могу, объяснил он, и хочу гарантий, что меня выпустят и дадут возможность поискать новое место работы. Разведчик ответил, что гарантий дать не может. Выйдя из консульства, Син заметил, что двое полицейских увязались за ним. Вечером гонконгская полиция велела ему не выходить из номера. Ночью полицейские по очереди дежурили у него под дверью.

В те времена многие южнокорейцы не доверяли даже собственным властям – а чего бы вы хотели после десятилетий гражданской несвободы, да еще и недавних политических репрессий? Опыт научил Сина опасаться власти пуще многих. Когда в номер постучался немолодой англичанин, представившийся детективом отдела уголовных расследований, Син мигом сообразил, к чему все клонится.