Поль Феваль – Горбун (страница 33)

– Но почему вы разговариваете о вещах, которые вам скучны, принц? – смеясь, воскликнула донья Крус. – Вы не знаете того дворянина. Никогда бы не подумала, что вы так любопытны.

Гонзаг понял, что надо быть осторожнее.

– Я не любопытен, дитя мое, – ответил он, меняя тон. – Вы меня еще не знаете. Конечно, меня не интересуют ни эта девушка, ни этот дворянин, как таковые, хотя у меня много знакомых в Мадриде; но, когда я спрашиваю, у меня есть на то причины. Вы не могли бы назвать мне имя того дворянина?

На этот раз прекрасные глаза доньи Крус выразили настоящий вызов.

– Я его забыла, – сухо ответила она.

– Думаю, если бы вы захотели… – с улыбкой настаивал Гонзаг.

– Повторяю вам: я его забыла.

– Послушайте, собравшись с мыслями, вы… Постараемся вместе.

– Но зачем вам имя того дворянина?

– Давайте постараемся вспомнить, прошу вас. Вы поймете, зачем оно мне. Его, часом, звали не…

– Господин принц, – перебила девушка, – как бы я ни старалась, я все равно не вспомню.

Это было сказано так решительно, что всякая настойчивость становилась невозможной.

– Не будем больше об этом, – вздохнул Гонзаг. – Обидно, вот и все, и я объясню вам, почему это обидно. Французский дворянин, живущий в Испании, может быть только изгнанником. К сожалению, таких много. Здесь у вас нет подруги вашего возраста, мое дорогое дитя, а дружбу не так просто приобрести. Я подумал: у меня есть влияние при дворе, я добьюсь помилования для того дворянина, который сможет привезти сюда девушку, и моя дорогая маленькая донья Крус больше не будет одинока.

Его слова звучали так искренне, что бедная девушка была растрогана до глубины сердца.

– Ах! – вскрикнула она. – Как вы добры!

– Я не злопамятен, – улыбнулся Гонзаг. – Еще не поздно назвать мне его имя.

– О, я даже не смела вас просить о том, что вы мне предлагаете, хотя умирала от желания сделать это! – сказала донья Крус. – Но вам нет необходимости знать имя того дворянина и не нужно писать в Испанию. Я видела мою подругу здесь.

– Недавно?

– На днях.

– Где же?

– В Париже.

– Неужели? – воскликнул Гонзаг.

Донья Крус больше не бросала ему вызов. Гонзаг продолжал улыбаться, но был бледен.

– Господи! – рассказывала девушка, хотя ее об этом не просили. – Это произошло в день нашего приезда. Когда мы проехали заставу Сент-Оноре, я спорила с господином де Пейролем: хотела открыть шторы, которые он упорно держал закрытыми. Объезжая дом неподалеку отсюда, карета задела за стену. Господин де Пейроль держался рукой за шторку, но он убрал руку, потому что я сломала о нее мой веер. Я узнала голос и подняла занавеску. Моя маленькая Аврора, все такая же, только еще красивее, стояла у окна в комнате с низким потолком.

Гонзаг вынул из кармана дощечки для записей.

– Я вскрикнула, – продолжала донья Крус. – Но карета уже набрала ход. Я кричала, вырывалась! Ах, если бы у меня хватило сил задушить вашего Пейроля!

– Вы говорите, – перебил ее Гонзаг, – что это случилось на улице неподалеку от Пале-Рояля?

– Совсем рядом.

– Вы ее узнаете?

– О! – улыбнулась донья Крус. – Я знаю, как она называется. Я первым делом спросила это у господина де Пейроля.

– И как же она называется?

– Улица Шантр. Но что вы пишете, принц?

Действительно, Гонзаг набросал несколько слов на дощечке.

– Все, что необходимо, чтобы вы смогли найти вашу подругу, – ответил он.

Донья Крус вскочила, порозовев от удовольствия, с сияющими глазами.

– Вы такой добрый! – повторила она. – Вы по-настоящему добрый!

Гонзаг сложил свои дощечки и встал.

– Дорогое дитя, скоро вы сможете в этом убедиться, – ответил он. – А теперь мы должны ненадолго расстаться. Вам предстоит присутствовать на одной торжественной церемонии. Не бойтесь показать там ваше смущение или волнение – это естественно, вас никто не осудит.

Он подошел и взял руку доньи Крус.

– Самое позднее через полчаса вы увидите вашу мать.

Донья Крус прижала ладонь к сердцу.

– Что я ей скажу? – пробормотала она.

– Не скрывайте от нее несчастий вашего детства, не скрывайте ничего, слышите? Говорите только правду, всю правду.

Он поднял драпировку, за которой находился будуар.

– Пройдите сюда, – сказал он.

– Да, – прошептала девушка. – Я буду молить Бога за мою мать.

– Молитесь, донья Крус, молитесь. Это торжественный час вашей жизни.

Она вошла в будуар. Гонзаг поцеловал ей руку и опустил за ней драпировку.

– Моя мечта осуществляется! – подумала она вслух. – Моя мать – принцесса!

Оставшись один, Гонзаг сел за стол и обхватил обеими руками голову. Ему нужно было собраться: в его мыслях царила сумятица.

– Улица Шантр! – прошептал он. – Одна ли она? Или он последовал за ней? Это было бы дерзко. И она ли это? – Секунду он сидел неподвижно, уставив взгляд в одну точку, потом воскликнул: – В этом и надо удостовериться в первую очередь!

Гонзаг позвонил. Никто не ответил. Он позвал Пейроля по имени. Снова молчание. Гонзаг встал и быстро прошел в библиотеку, где его доверенный человек обычно ждал его приказов. Библиотека была пуста. Лишь на столе лежала записка, адресованная Гонзагу. Он распечатал ее. Записка была написана рукой Пейроля и содержала следующие слова: «Я приходил; мне нужно было многое вам сказать. В павильоне произошли странные вещи». Ниже, в виде постскриптума: «Кардинал де Бисси у принцессы. Я слежу». Гонзаг смял записку.

– Все они, – прошептал он, – станут говорить ей: «Придите на совет ради вас самой, ради вашего ребенка, если он жив…» Она насторожится, но не придет. Это мертвая женщина! А кто ее убил? – перебил он себя, побледнев и опустив глаза.

Помимо собственной воли он размышлял вслух:

– Какой она была гордой! И красавица из красавиц; нежная, будто ангел, храбрая, как рыцарь! Это единственная женщина, которую я мог бы полюбить, если бы был способен любить женщину!

Он выпрямил спину, и на его губах вновь появилась скептическая улыбка.

– Каждый за себя! – сказал он. – Разве моя вина, что подняться на определенный уровень можно лишь по лестнице из чужих голов и сердец.

Поскольку он вернулся в спальню, его взгляд остановился на драпировке будуара, в котором скрылась донья Крус.

«Она молится! – подумал он. – Ну что ж, я почти завидую вере в эту чушь, что именуется голосом крови. Она была взволнована, но не слишком, как будто является настоящей дочерью, которой сказали: «Сейчас ты увидишь свою мать!» Маленькая цыганка мечтала только о бриллиантах и о праздниках. Волка не приручишь!»

Он приложил ухо к двери будуара.

«Как она молится! – заметил он. – По-настоящему! Вот ведь странная вещь! Все эти дети случая держат в дальнем закоулке своего мозга мысль, появляющуюся у них с первым зубом и умирающую с последним их вздохом, мысль, что их мать – принцесса. Все они, странствуя с котомкой на спине, ищут своего отца – короля. Эта девочка очаровательна, – продолжал размышлять он, – настоящая куколка! Как она мне послужит, сама того не ведая! Если бы простая крестьянка, ее настоящая мать, пришла бы сегодня и раскрыла ей объятия – черт побери! – девчонка покраснела бы от гнева. Мы зальемся слезами, слушая рассказы о ее детстве. Комедия проникает во все области жизни…»

На столе у него стоял хрустальный графин, полный испанского вина, и бокал. Он налил себе и выпил.

– Ну что ж, Филипп! – сказал он, садясь перед разложенными бумагами. – Это большая игра! Крупная партия! И богатая ставка! Миллионы банка Лоу могут, подобно цехинам из «Тысячи и одной ночи», превратиться в опавшие листья, а огромные земельные владения Неверов – это надежно!

Он стал приводить в порядок свои заблаговременно приготовленные записи, мало-помалу его лицо мрачнело, как будто им овладевала страшная мысль.

«Не надо строить иллюзий, – вздохнул он и отложил работу, чтобы снова подумать. – Месть регента будет безжалостной. Он легкомысленный, забывчивый, но Филиппа де Невера помнит, ведь он любил его, как брата; я видел слезы на его глазах, когда он смотрел на мою жену в трауре, на мою жену, которая является вдовой Невера! Но как я все устроил! За девятнадцать лет ни один человек не обвинил меня!»