Поль Феваль – Горбун (страница 32)

– Большая опасность…

– Понимаю! Понимаю! – перебила она его, внезапно охваченная каким-то романтическим воспоминанием. – В Мадриде я видела в театре комедии пьесу, там все точно так же: девушке никогда не называли сразу имя матери.

– Никогда, – подтвердил Гонзаг.

– Большая опасность, – повторила донья Крус. – Однако я умею молчать! Я сохранила бы эту тайну до конца своих дней!

Она встала, прекрасная и гордая, как Химена[30].

– Не сомневаюсь, – сказал Гонзаг. – Но вам не долго придется ждать, дорогое дитя. Через несколько часов тайна имени вашей матери будет вам раскрыта. А в данный момент вы должны знать лишь одно: вас зовут не Мария де Санта-Крус.

– Мое настоящее имя было Флор?

– Тоже нет.

– Как же меня звали?

– Вы получили в колыбели имя вашей матери, которая была испанкой. Вас зовут Аврора.

Донья Крус вздрогнула и повторила:

– Аврора! – И добавила, хлопнув в ладоши: – Вот ведь странный случай!

Гонзаг внимательно посмотрел на нее, ожидая, что еще она скажет.

– Почему вы так удивились? – все-таки спросил он.

– Потому что это редкое имя, – задумчиво ответила девушка. – Я вспомнила…

– Кого вы вспомнили? – с тревогой перебил ее Гонзаг.

– Бедную маленькую Аврору! – прошептала донья Крус, и глаза ее наполнились слезами. – Она была такой доброй! И хорошенькой! Как я ее любила!

Гонзаг явно прилагал огромные усилия, чтобы скрыть свое лихорадочное любопытство. К счастью, донья Крус полностью предалась своим воспоминаниям.

– Вы знали, – осведомился принц, напустив равнодушную холодность, – девушку, которую звали Аврора?

– Да.

– Сколько ей было лет?

– Моего возраста; мы были еще детьми и нежно любили друг друга, хотя она была счастлива, а я бедна.

– Давно это было?

– Много лет назад. – Она посмотрела в глаза Гонзагу и удивилась: – Но почему это вас интересует, господин принц?

Гонзаг принадлежал к числу тех людей, которых невозможно застигнуть врасплох.

– Меня интересует все, что вы любите, дочь моя. Расскажите мне о вашей подруге Авроре.

Глава 7

Принц де Гонзаг

Спальня Гонзага, отличавшаяся роскошью и при этом великолепным вкусом, как и весь дворец, граничила с одной стороны с небольшим помещением, служившим будуаром, который вел в малый салон, где мы оставили наших дельцов и дворян; а с другой она сообщалась с библиотекой, которая не знала себе равных в Париже по богатству и количеству книг.

Гонзаг был очень образованным человеком, знал латынь, читал произведения великих писателей Афин и Рима, при случае мог показать глубокие познания в теологии и философии. Будь он порядочным человеком, затмил бы всех. Однако именно порядочность отсутствовала в числе его достоинств. Но чем сильнее человек, не признающий для себя никаких нравственных ограничений, тем более уклоняется он с верного пути.

Он был как те принцы из сказок, что рождаются в золотых колыбелях в окружении добрых фей, дарящих счастливому малышу все, что может дать человеку славу и счастье. Но одну фею забыли пригласить; та является рассерженная и говорит: «Ты сохранишь все дары, полученные от моих сестер, но…»

И этого «но» достаточно, чтобы маленький принц оказался несчастнее последнего нищего.

Гонзаг был красив, богат, принадлежал к знатному и могущественному дому, обладал храбростью, что не раз доказал на деле; он был образован и умен, очень немногие владели словом так, как он, его дипломатические таланты были общеизвестны и признавались королем, все при дворе находились под его обаянием, но… Но у него не было ни совести, ни моральных принципов, и прошлое тиранически управляло его настоящим. Он уже был не волен остановиться на скользком пути, на который ступил в молодости. Роковым образом он был вынужден скрывать и замалчивать свои давние преступления. Этот человек был бы силен и могуществен в добре, так же как был неудержим во зле. После двадцати пяти лет битв он еще не чувствовал усталости.

Что касается угрызений совести, Гонзаг в них не верил, как не верил в Бога. Нам нет нужды объяснять читателю, что донья Крус была для него всего лишь орудием, очень ловко подобранным орудием, которое, по всей вероятности, должно было работать без осечек.

Гонзаг выбрал эту девушку не случайно. Он долго колебался, прежде чем остановиться именно на ней. Донья Крус обладала всеми качествами, о которых он мечтал, включая некоторое внешнее сходство, конечно, очень отдаленное, но достаточное, чтобы равнодушные люди могли произнести столь драгоценные слова: «фамильное сходство». Это сразу же придает подлогу невероятную правдоподобность. Но появилось одно обстоятельство, которое Гонзаг не мог учесть в своих расчетах. В момент их разговора, несмотря на неожиданное признание, сделанное им донье Крус, более взволнован был все-таки он, а не она. Гонзагу понадобился весь его опыт дипломата, чтобы скрыть смущение. И все же, несмотря на его самообладание, девушка заметила его волнение и удивилась.

Последняя реплика принца, какой бы ловкой она ни была, заронила в душу доньи Крус сомнение. В ней проснулись подозрения. Женщине не нужно понимать, чтобы насторожиться, достаточно почувствовать. Но что же могло так взволновать этого сильного человека, известного своим хладнокровием? Одно имя: Аврора… Что в нем такого? Во-первых, как сказала наша прекрасная затворница, имя это редкое; во-вторых, виноваты предчувствия. Это имя действительно поразило его. И теперь суеверного Гонзага смущало само ощущение силы полученного удара. Он говорил себе: «Это предупреждение!» Предупреждение от кого? Гонзаг верил в звезды, во всяком случае в свою звезду. Звезды обладают голосом; его звезда заговорила. К растерянности принца, вызванной этим случайно произнесенным именем – о, это может иметь серьезнейшие последствия, – примешивалось нечто кроме удивления. Он нашел то, что искал восемнадцать лет! Он встал, под предлогом того, что хочет закрыть окно из-за сильного шума в саду, но в действительности затем, чтобы успокоиться и придать лицу равнодушное выражение.

Его спальня находилась в углу, образованном левым крылом фасада дворца, выходящим в сад, и главным жилым корпусом. Напротив были окна апартаментов принцессы де Гонзаг, закрытые плотными шторами. Донья Крус, видя движение Гонзага, тоже встала и хотела подойти к окну. Это было лишь проявление детского любопытства.

– Останьтесь, – велел ей Гонзаг. – Вас пока не должны видеть.

Под окном, на всей площади разоренного сада, колыхалась оживленная толпа. Принц даже не взглянул на нее, его мрачный задумчивый взгляд задержался на окнах жены.

«Придет ли она?» – мысленно спросил он себя.

Надувшаяся донья Крус вернулась на свое место.

«Однако, – продолжал внутренний разговор с собой Гонзаг, – битва будет по меньшей мере решающей».

Потом он подумал: «Чего бы это ни стоило, я должен знать…»

В тот момент, когда он собирался вернуться к своей юной собеседнице, ему показалось, что он узнал в толпе смешного маленького человечка, чья эксцентрическая фантазия произвела сенсацию сегодня утром в салоне, – горбуна, приобретшего собачью конуру. Горбун держал в руке Часослов и тоже смотрел на окна госпожи де Гонзаг. При любых других обстоятельствах принц, вероятно, обратил бы внимание на этот факт, ибо обычно не упускал из виду даже мелочей, но сейчас он был слишком занят другим… Если бы он постоял у окна еще минуту, то увидел бы следующее: по крыльцу левого крыла спустилась женщина, камеристка принцессы; она приблизилась к горбуну, который быстро сказал ей несколько слов и передал Часослов. Потом камеристка вернулась в покои принцессы, а горбун исчез.

– Этот шум подняли два моих новых арендатора, они поссорились, – объяснил Гонзаг, садясь возле доньи Крус. – На чем мы остановились, дорогое дитя?

– На имени, которое я должна отныне носить.

– На вашем имени, Аврора. Но что-то нас сбило с темы. Что это было?

– А вы уже забыли? – спросила донья Крус с лукавой улыбкой.

Гонзаг притворился, будто вспоминает.

– Ах да! – воскликнул он. – Конечно, мы говорили о девушке, с которой дружили и которая тоже носила имя Аврора.

– Красивая девушка, сирота, как и я.

– Правда? Вы встретились в Мадриде?

– В Мадриде.

– Она была испанкой?

– Нет, француженкой.

– Француженкой? – переспросил Гонзаг, великолепно изображавший равнодушие.

Он даже подавил легкий зевок. Вы были бы уверены, что он поддерживает разговор на эту тему лишь из снисходительности. Вот только вся его хитрость пропала даром; шаловливая улыбка доньи Крус должна была предупредить его об этом.

– Кто же о ней заботился? – произнес он с рассеянным видом.

– Одна старая женщина.

– Я понимаю; но кто платил дуэнье?

– Один дворянин.

– Тоже француз?

– Да, француз.

– Молодой или старый?

– Молодой и очень красивый.

Она смотрела ему прямо в лицо. Гонзаг притворился, будто сдерживает второй зевок.