Поль Феваль – Горбун (страница 31)

– В Мадриде вы таким не были, – сказала она и с гневом добавила: – Вы правы, я безумна, но я поумнею. Я уйду.

– Донья Крус, – произнес принц.

Она плакала. Он взял свой вышитый платок, чтобы вытереть ее слезы. Но не успели высохнуть слезы, как на ее лице появилась гордая улыбка.

– Меня будут любить другие, – пригрозила девушка. – Этот рай, – с горечью продолжала она, – оказался тюрьмой! Вы меня обманули, принц. Здесь, в павильоне, меня ждал чудесный будуар, словно перенесенный из дворца феи. Мрамор, прекрасные картины, бархатные шторы, затканные золотом; позолота на лепных украшениях и на скульптурах; зеркала… но вокруг – лишь темные тени, черные лужайки, на которые падают листья, убитые холодом, от которого я стыну, немые камеристки, молчаливые лакеи, суровые охранники и бледный человек в качестве мажордома – этот Пейроль!

– Вам есть за что пожаловаться на господина де Пейроля? – спросил Гонзаг.

– Нет, он раб моих малейших капризов. Он разговаривает со мной ласково, даже уважительно, и всякий раз, когда подходит, метет пером шляпы пол.

– Ну вот!

– Вы смеетесь, монсеньор! Разве вы не знаете, что он запирает мою дверь на засов и играет при мне роль стража сераля?

– Вы преувеличиваете, донья Крус!

– Принц, запертой птице все равно, позолочена ее клетка или нет. Мне не нравится у вас. Я здесь пленница, мое терпение на исходе. Прошу вас вернуть мне свободу!

Гонзаг улыбнулся.

– Зачем вы прячете меня ото всех? – не успокаивалась она. – Отвечайте, я так хочу!

Очаровательная девушка становилась требовательной. Гонзаг продолжал улыбаться.

– Вы меня не любите! – вымолвила она, краснея не от стыда, но от досады. – Поскольку вы меня не любите, то не можете и ревновать!

Гонзаг взял ее руку и поднес к своим губам. Она покраснела еще сильнее.

– Мне казалось… – прошептала она, опустив глаза, – вы говорили мне, что не женаты. На все мои вопросы об этом окружающие меня люди отвечают молчанием… Когда я увидела, что вы приставили ко мне разных учителей, я решила, что вы хотите научить меня всему тому, что составляет очарование французских дам, и – почему мне следует об этом молчать? – я подумала, что любима вами.

Она вздохнула и бросила быстрый взгляд на Гонзага, чьи глаза выражали удовольствие и восхищение.

– И я училась, – продолжала она, – чтобы стать достойнее и лучше; работала с жаром и прилежанием. Ничто меня не пугало. Казалось, нет такого препятствия, которое могло бы поколебать мою волю. Вы улыбаетесь? – произнесла она с подлинным гневом. – Святая Дева, не улыбайтесь так, принц, вы сведете меня с ума!

Она встала перед ним и тоном, не допускающим уклончивых ответов, спросила:

– Если вы меня не любите, то чего вы от меня хотите?

– Я хочу сделать вас счастливой, донья Крус, – ласково ответил Гонзаг. – Счастливой и могущественной.

– Сначала сделайте меня свободной! – закричала взбунтовавшаяся прекрасная пленница. – И, поскольку Гонзаг пытался ее успокоить, повторила: – Сделайте меня свободной! Свободной, свободной! Мне этого достаточно, я ничего больше не хочу. – Потом, дав волю своей фантазии, она добавила: – Я хочу Париж! Париж, какой вы мне обещали! Этот шумный и блестящий Париж, который я угадываю из своей темницы! Я хочу выходить на свободу, повсюду показываться. Зачем мне наряды в четырех стенах? Посмотрите на меня! Не думаете ли вы, что я стану угасать в слезах? – Она громко расхохоталась. – Посмотрите, принц, вот я и утешилась. Я никогда больше не буду плакать, стану всегда смеяться, лишь бы мне показали Оперу, о которой я столько слышала, празднества, танцы…

– Сегодня вечером, донья Крус, – холодно перебил ее Гонзаг, – вы появитесь в самом богатом туалете.

Она бросила на него вызывающий и одновременно любопытствующий взгляд.

– И я, – добавил Гонзаг, – отвезу вас на бал к господину регенту.

Донья Крус замерла, словно оглушенная. Ее очаровательное подвижное лицо то бледнело, то краснело.

– Это правда? – спросила она, так как все еще сомневалась.

– Правда, – ответил Гонзаг.

– Вы это сделаете! – воскликнула она. – О, я вам все прощаю, принц! Вы добрый, вы мой друг.

Она бросилась ему на шею, потом, оставив его, стала прыгать, словно безумная. Танцуя, она приговаривала:

– Бал у регента! Мы отправимся на бал к регенту! Пусть стены будут толстыми, сад холодным и пустынным, окна закрытыми. Я слышала о балах у регента, я знаю, что там можно увидеть настоящие чудеса. И я, я буду там! О, спасибо, спасибо, принц! Если бы вы знали, как вы красивы, когда добры! Это ведь в Пале-Рояле, не так ли? И я, умиравшая от желания увидеть Пале-Рояль, побываю там?

Из угла комнаты, где она стояла, девушка одним прыжком подскочила к Гонзагу и упала на колени на подушечку возле его ног. Затем с совершенно серьезным видом спросила, скрестив прекрасные руки на колене принца и пристально глядя на него:

– А что мне надеть?

Гонзаг с рассеянным видом покачал головой.

– Есть нечто, донья Крус, – ответил он, – что на балах при французском дворе украшает девушек лучше самых изысканных туалетов.

Донья Крус попыталась угадать.

– Улыбка? – предположила она, как ребенок, которому загадали простую загадку.

– Нет, – ответил Гонзаг.

– Грация?

– Нет, у вас есть и улыбка, и грация, донья Крус, а я говорю вам…

– О том, чего у меня нет? И что же это?

И, поскольку Гонзаг медлил с ответом, она добавила, уже с нетерпением в голосе:

– Вы мне это дадите?

– Дам, донья Крус.

– Но чего же у меня нет? – спросила кокетка, бросая при этом торжествующий взгляд в зеркало.

Разумеется, зеркало не могло дать ей ответ, который дал Гонзаг:

– Имени!

И вот донья Крус низвергнута с вершин радости. Имя! У нее нет имени! Пале-Рояль – это не Пласа Санта за Алькасаром, где она плясала под звуки баскского бубна, с поясом, увешанным колокольчиками. О, бедная донья Крус! Гонзаг дал ей обещание, но обещания Гонзага… И потом, разве можно дать имя? Похоже, принц прочитал ее мысли.

– Если бы у вас не было имени, моя дорогая девочка, – сказал он, – самая нежная моя привязанность была бы бессильна. Но ваше имя лишь потерялось, и я нашел его. Ваше имя – одно из самых знатных во Франции.

– Что вы говорите? – воскликнула обескураженная девушка.

– У вас есть семья, – продолжал Гонзаг торжественным тоном, – могущественная семья, породнившаяся с королями. Ваш отец был герцогом.

– Мой отец! – повторила донья Крус. – Вы сказали «он был герцогом»? Значит, он умер?

Гонзаг склонил голову.

– А моя мать? – Голос бедной девочки дрожал.

– Ваша мать принцесса, – ответил Гонзаг.

– Она жива! – вскричала донья Крус, чье сердце замерло. – Вы сказали «она принцесса»! Моя мать жива! Прошу вас, расскажите мне о моей матери!

Гонзаг приложил к губам палец.

– Не сейчас, – прошептал он.

Но донья Крус была не из тех, на кого таинственный вид производит впечатление. Она схватила Гонзага за руки.

– Вы расскажете мне о моей матери немедленно! – потребовала она. – Господи, как я буду ее любить! Она ведь очень добрая, правда? И очень красивая? Странно, – перебила она себя, – я всегда мечтала об этом. Какой-то голос мне подсказывал, что я дочь принцессы.

Гонзагу было очень трудно сохранить серьезный вид.

«Все они одинаковы», – подумал он.

– Да, – продолжала донья Крус, – засыпая по вечерам, я всегда видела мою мать, склонившуюся над моим изголовьем, ее длинные черные волосы, жемчужное ожерелье, гордые брови, бриллиантовые серьги в ушах и такой нежный взгляд! Как зовут мою мать?

– Вы пока не должны этого знать, донья Крус.

– Почему это?