Поль Феваль – Горбун (страница 35)

Это была комната с квадратным сводом, четыре грани которого окружали центральный медальон, нарисованный Эсташем Лезюером в характерной для его позднего творчества аскетической манере. На мебели из черного дуба, без позолоты, висели красивые гобелены на религиозные сюжеты. Между двумя окнами был поставлен алтарь. Алтарь траурный, как будто последняя служба, которую на нем служили, была поминальной мессой. Напротив алтаря висел портрет Филиппа де Невера в полный рост, написанный, когда герцогу было двадцать лет. Автор портрета Миньяр изобразил герцога в его мундире генерал-полковника швейцарской гвардии. Вокруг рамки был обвит черный креп. Несмотря на христианские символы, это немного напоминало убежище вдовы-язычницы. Принявшая крещение Артемиза не могла бы более блистательно отправлять культ своего покойного супруга царя Мавзола. Христианство требует большей покорности в горе и меньшего пафоса. Но как редко вдов упрекают в нарушении этих требований! Впрочем, не следует терять из виду и особенное положение принцессы, уступившей силе, выходя замуж за господина де Гонзага. Этот траур был как бы флагом отделения и сопротивления.

Вот уже восемнадцать лет Аврора де Келюс был женой Гонзага, но можно сказать, что совершенно его не знала; она ни разу не пожелала ни заговорить с ним, ни выслушать.

Гонзаг делал все, что мог, лишь бы побеседовать с ней. Несомненно, что Гонзаг был в нее влюблен, может быть, любил даже сейчас, пусть и по-своему. Он был высокого мнения о себе – и обоснованно. Будучи уверен в силе своего красноречия, думал, что стоит принцессе согласиться выслушать его – он победит. Но принцесса, непоколебимая в своем горе, не желала утешения. Она была одинока в жизни, и это одиночество ей нравилось. У нее не было ни друзей, ни доверенных подруг, и даже исповедник знал лишь о ее грехах, но не более. Она была гордой женщиной, чья душа ожесточилась от страданий. В ее окаменевшем сердце сохранилось единственное живое чувство – материнская любовь. Она страстно, одержимо любила память о своей дочери. Память о Невере была для нее как бы религией. Мысль о дочери воскрешала и дарила смутные надежды на будущее. Всем известно, какое глубокое влияние оказывают на нас материальные предметы. У принцессы де Гонзаг, вечно одинокой – даже ее прислуге запрещалось с ней разговаривать, – постоянно окруженной немыми мрачными картинами, ослабели и ум, и чувства. Порой она признавалась священнику, который ее исповедовал:

– Я умерла.

И это была правда. Бедная женщина стала собственным призраком. Ее существование напоминало кошмарный сон. По утрам, когда она просыпалась, молчаливые женщины приступали к ее скромному туалету, потом чтица открывала религиозную книгу. В девять часов капеллан приходил отслужить заупокойную мессу. Все остальное время она сидела неподвижно, холодная, одинокая. После свадьбы она ни разу не вышла из дворца. Люди считали ее сумасшедшей. Еще немного – и двор воздвиг бы еще один алтарь, уже Гонзагу, за его преданность супруге. Действительно, с уст Гонзага ни разу не сорвалась жалоба.

Однажды принцесса сказала своему исповеднику, который заметил, что ее глаза покраснели от слез:

– Мне приснилось, что я нашла дочь, но она оказалась недостойной называться мадемуазель де Невер.

– И что вы сделали в вашем сне? – спросил священник.

Принцесса, более бледная, чем покойница, глубоко подавленная, ответила:

– Во сне я сделала то же, что сделала бы наяву, – я ее прогнала!

С того момента она сделалась еще более печальной и мрачной. Эта мысль неотступно преследовала ее. Однако она ни на секунду не прекращала самые активные поиски как во Франции, так и за границей. Гонзаг никогда не жалел денег на удовлетворение желаний своей жены. Правда, он устраивал все так, чтобы окружающие были в курсе его щедрости.

В начале сезона, однако, исповедник ввел в окружение принцессы женщину ее лет, вдову, как и она, которая внушила ей интерес. Звали ее Мадлен Жиро, и теперь ее обязанностью было отвечать господину де Пейролю, приходившему дважды в день узнать о здоровье принцессы, или выразить ей от имени хозяина почтение, или объявить, что госпожу принцессу ждут к столу.

Нам известен неизменный ежедневный ответ Мадлен: госпожа принцесса благодарит господина де Гонзага; она не принимает; она слишком плохо себя чувствует, чтобы выйти к столу.

В то утро у Мадлен было много дел. Против обычного многочисленные посетители приходили просить госпожу принцессу принять их. Все это были люди серьезные и значительные: господин де Ламуаньон, канцлер д’Агессо, кардинал де Бисси; герцоги де Фуа и де Монморанси-Люксембург, ее кузены; принц Монакский с герцогом де Валантинуа, своим сыном, и многие другие. Все они пришли повидать ее по случаю торжественного семейного совета, который должен был состояться в этот день и в который они входили.

Не сговариваясь, они решили изложить госпоже принцессе ситуацию и узнать, нет ли у нее какого-либо тайного оружия против принца, ее супруга. Принцесса отказалась принимать их.

Единственным, кого к ней допустили, был старый кардинал де Бисси, пришедший от имени регента. Филипп Орлеанский велел передать своей благородной кузине, что память о Филиппе де Невере по-прежнему живет в его душе и что он сделает для вдовы Невера все, что можно сделать.

– Говорите, мадам, – закончил кардинал. – Господин регент полностью к вашим услугам. Чего вы хотите?

– Я ничего не хочу, – ответила Аврора де Келюс.

Кардинал попытался хоть что-то разузнать. Вызывал на откровенность, просил высказать жалобы. Она упрямо хранила молчание. Кардинал вышел с впечатлением, что разговаривал с полубезумной женщиной. Поистине, этот Гонзаг заслуживал самого искреннего сочувствия!

Как раз в тот момент, когда кардинал вышел, мы и заглянем в молельню принцессы. По своему обыкновению, она сидела печальная и неподвижная. В уставленных в одну точку глазах не было ни единой мысли. Настоящая мраморная статуя. Она даже не видела, как Мадлен Жиро прошла по комнате. Мадлен приблизилась к скамеечке для молитв, стоявшей подле принцессы, и положила на нее Часослов, который прятала под своей мантильей. Потом встала перед своей госпожой, скрестив руки на груди, ожидая приказа или хотя бы какого-то слова. Принцесса подняла на нее глаза и спросила:

– Откуда вы пришли, Мадлен?

– Из моей комнаты, – ответила та.

Принцесса опустила глаза. Несколькими минутами ранее она вставала, чтобы попрощаться с кардиналом, и видела в окно Мадлен в саду, в толпе дельцов. Этого было достаточно, чтобы во вдове Невера проснулись подозрения. Однако Мадлен хотела что-то сказать и не решалась этого сделать. Это была добрая душа, проникнувшаяся искренней и почтительной жалостью к столь великой скорби.

– Госпожа принцесса позволит мне поговорить с ней? – прошептала она.

Аврора де Келюс улыбнулась и подумала: «Еще одна, которой заплатили, чтобы она лгала мне!» Ее так часто обманывали!

– Говорите, – произнесла она вслух.

– Госпожа принцесса, – начала Мадлен, – у меня есть ребенок; он – вся моя жизнь; я отдала бы все, что у меня есть, кроме моего ребенка, чтобы вы стали такой же счастливой матерью, как я.

– Вам что-то нужно, Мадлен?

– Нет! О нет! – воскликнула та. – Речь идет о вас, мадам, только о вас. Это семейный совет…

– Я запрещаю вам говорить со мной об этом, Мадлен.

– Мадам, – вскричала та, – моя дорогая госпожа, пусть даже вы выгоните меня…

– Я вас выгоню, Мадлен.

– Я все равно исполню свой долг, мадам, я вас спрошу, разве вы не хотите найти вашего ребенка?

Принцесса, дрожащая и еще более побледневшая, положила руки на подлокотники кресла и приподнялась. При этом движении ее платок упал. Мадлен быстро нагнулась поднять его. Карман ее передника издал серебристый звон. Принцесса вперила в нее холодный презрительный взгляд.

– У вас появилось золото? – прошептала она.

Потом жестом, не подобающим ни ее высокому происхождению, ни гордому характеру, жестом подозрительной женщины, желающей узнать правду во что бы то ни стало, она быстро сунула руку в карман Мадлен. Та сложила ладони и заплакала. Принцесса вытащила пригоршню золотых монет: десять или двенадцать испанских квадруплей.

– Господин де Гонзаг только что вернулся из Испании! – произнесла она.

Мадлен бросилась на колени.

– Мадам, мадам, – воскликнула она со слезами, – благодаря этому золоту мой маленький Шарло сможет учиться. Тот, кто мне его дал, тоже приехал из Испании. Ради бога, мадам, не прогоняйте меня, пока не выслушаете.

– Уйдите! – приказала принцесса.

Мадлен хотела снова попросить ее, но принцесса величественным жестом указала ей на дверь и повторила:

– Уйдите!

Когда она выполнила приказание, принцесса упала в кресло и закрыла лицо своими исхудавшими белыми руками.

– А я чуть не полюбила эту женщину! – прошептала она, вздрогнув от ужаса.

«Господи! – взмолилась она, и лицо ее выражало страшную муку одиночества. – Не позволяй мне никому доверять, никому!»

Некоторое время она сидела так, закрыв лицо руками, потом ее грудь потрясли рыдания.

– Моя дочь! Моя дочь! – простонала она. – Святая Дева, лучше, если бы она умерла! Так я могу быть уверена, что найду ее подле вас.

Столь сильные вспышки эмоций были редки в этой омертвевшей душе. Когда же они случались, бедная женщина долго чувствовала себя разбитой. Ей потребовалось несколько минут, чтобы справиться с рыданиями. Когда ее голос снова стал ровным, она взмолилась: