Поль Феваль – Горбун (страница 37)

При этом академическом вступлении сливки столичной элиты заулыбались. Гонзаг никогда ничего не делал просто так.

– Позвольте мне сначала, – вновь заговорил он, – поблагодарить каждого, кто по этому случаю почтил нашу семью своей доброжелательной заботой. В первую очередь господина регента, о котором можно говорить совершенно откровенно, ибо сейчас его нет с нами, об этом благородном, великом принце, который всегда возглавляет любое достойное и доброе дело…

Послышались возгласы полного одобрения. Домашние горячо аплодировали.

– Каким бы великолепным адвокатом мог стать наш кузен! – шепнул Шаверни стоящему рядом с ним Шуази.

– Во-вторых, – продолжал Гонзаг, – поблагодарить госпожу принцессу, которая, несмотря на нездоровье и любовь к уединению, совершила насилие над собой, спустившись со своих высот к нашим жалким земным заботам. В-третьих, высших чиновников самой прекрасной короны мира; двух руководителей верховного трибунала, который вершит правосудие и одновременно судьбы государства, и славного полководца, одного из тех великих воинов, чьи победы послужат сюжетами для рассказов будущих Плутархов; князя церкви и всех пэров королевства, являющихся достойной опорой трона. Наконец, всех вас, господа, какой бы ранг вы ни занимали. Я полон признательности, а мои слова благодарности, сколь бы неуклюжими они ни были, поверьте, идут от чистого сердца.

Все это было сказано сочным, звучным голосом, являющимся отличительной чертой уроженцев Северной Италии. Это было вступление. Гонзаг собрался, опустил голову, потупил глаза.

– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, – продолжил он более глухим голосом, – был моим кузеном по крови и братом в душе. Мы вместе провели дни юности. Могу сказать, что два наших сердца составляли одно, так полно мы делили радости и горести. Он был великодушным принцем, и одному Богу известно, какой славы он мог бы достичь к зрелым годам! Тот, кто держит в своей руке судьбы сильных мира сего, пожелал остановить полет молодого орла в тот самый момент, когда он лишь набирал высоту. Невер умер, не достигнув двадцатипятилетнего возраста. В жизни мне часто выпадали суровые испытания, но не было в ней более жестокого удара. Я откровенно признаюсь в этом перед вами всеми. И восемнадцать лет, прошедшие с той роковой ночи, нисколько не ослабили горечи моей потери… Память о нем здесь! – заявил принц, приложив ладонь к сердцу. – Память о нем будет вечной, как траур благородной женщины, не погнушавшейся принять мое имя после имени Невера!

Все взгляды обратились на принцессу. У той порозовел лоб. Лицо исказилось от страшного волнения.

– Не говорите об этом! – прошептала она сквозь стиснутые зубы. – Вот уже восемнадцать лет я живу в уединении и в слезах!

Те, кто находились здесь, чтобы судить – магистраты, принцы и пэры Франции, – при этих словах навострили уши. Прихлебатели же, которых мы видели собравшимися в апартаментах Гонзага, организовали долгий шум. Отвратительное явление, именуемое в разговорной речи клакой, не является театральным изобретением. Носе, Жиронн, Монтобер, Таранн и иже с ними добросовестно играли отведенную им роль. Кардинал де Бисси поднялся с места.

– Я прошу господина президента, – заявил он, – потребовать тишины. Слова госпожи принцессы должны быть выслушаны здесь с таким же вниманием, как и слова господина де Гонзага.

Он сел и шепнул на ухо своему соседу Мортемару с радостью старой кумушки, пронюхавшей о жутко интересном скандале:

– Господин герцог, мне представляется, что мы тут такого наслушаемся!

– Тишина! – приказал де Ламуаньон, под чьим суровым взглядом бесстыжие друзья Гонзага опустили глаза.

А тот заявил, отвечая на замечание кардинала:

– Не с таким же, ваше преосвященство, если позволите вам возразить, но с гораздо большим, поскольку госпожа принцесса – вдова Невера. Меня удивляет, что среди нас нашлись такие, кто забыл о глубочайшем уважении, которое они обязаны выказывать госпоже принцессе де Гонзаг.

Шаверни тайком посмеивался.

«Если бы у дьявола были свои святые, – подумал он, – я бы лично отправился в Рим ходатайствовать о канонизации моего кузена!»

Тишина восстановилась. Дерзкий выпад Гонзага, рассчитанный на публику, удался. Не только жена не выдвинула против него четкого обвинения, но сам он украсил себя подобием рыцарского великодушия. Это очко было в его пользу. Он поднял голову и продолжил более твердым голосом:

– Филипп де Невер пал жертвой мести или предательства. Я лишь слегка коснусь тайн той роковой ночи. Господин де Келюс, отец госпожи принцессы, уже давно умер, и уважение закрывает мне рот.

Он увидел, как госпожа де Гонзаг шевельнулась, готовая лишиться чувств, и понял, что и новый вызов останется без ответа. Он сделал паузу, чтобы произнести изысканно-доброжелательным куртуазным тоном:

– Если госпожа принцесса имеет вам что-нибудь сказать, я поспешу уступить ей слово.

Аврора де Келюс сделала усилие, чтобы заговорить, но ее конвульсивно сжавшееся горло не пропустило ни единого звука. Гонзаг подождал несколько секунд, потом продолжил:

– Смерть господина маркиза де Келюса, который, вне всякого сомнения, мог бы представить ценнейшие свидетельства, удаленность места преступления, бегство убийц и другие причины, известные большинству из вас, не позволили уголовному следствию полностью раскрыть это кровавое дело. Остались сомнения, сохранились подозрения, наконец, правосудие не свершилось. Однако, господа, у Филиппа де Невера был, помимо меня, еще один друг, друг куда более могущественный. Нужно ли мне называть имя этого друга? Вы все его знаете: его зовут Филипп Орлеанский, он регент Франции. Кто посмеет сказать, что за убийство Невера некому было отомстить?

Наступило молчание. Клиенты на задней скамье зароптали, слышались слова, повторяемые тихими голосами:

– Это ясно как день!

Аврора де Келюс прижала платок к губам, на которых выступила кровь, настолько сильно возмущение сдавило ее грудь.

– Господа, – продолжал Гонзаг, – я перехожу к фактам, явившимся причиной этого собрания. Выходя за меня замуж, госпожа принцесса огласила факт своего тайного, но законного брака с покойным герцогом де Невером. Вступая со мной в брак, она по всем правилам заявила о существовании дочери, рожденной в этом союзе. Письменных доказательств тому не было: приходская регистрационная книга, разорванная в двух местах, ни словом не упоминала об этом; и господин де Келюс – я опять вынужден упомянуть об этом – был единственным человеком на свете, способным пролить некоторый свет на сей счет. Но господин де Келюс до самой своей смерти хранил молчание. В настоящий же момент никто не может расспросить его, лежащего в могиле. Констатация факта произошла по принесенному под присягой свидетельству отца Бернара, капеллана замка Келюс, который собственноручно делал записи о первом браке моей супруги и рождении мадемуазель де Невер. Я бы хотел, чтобы госпожа принцесса придала силу моим словам, подтвердив их.

Все сказанное им было абсолютно точным. Аврора де Келюс промолчала, но кардинал де Бисси нагнулся к ней, потом распрямился и произнес:

– Госпожа принцесса не оспаривает сказанного.

Гонзаг поклонился и продолжил:

– Ребенок исчез в ночь убийства. Вы знаете, господа, какое неисчерпаемое сокровище терпения и нежности таится в сердце матери. На протяжении восемнадцати лет единственной заботой госпожи принцессы, делом каждого ее дня, каждого часа были поиски дочери. С горечью вынужден сказать, что до сегодняшнего дня поиски госпожи принцессы были совершенно безрезультатными. Ни единого следа, ни единой улики. Госпожа принцесса не продвинулась в своих поисках ни на шаг.

Здесь Гонзаг вновь бросил взгляд на жену.

Аврора де Келюс воздела глаза к небу. Но Гонзаг напрасно искал в ее влажных глазах выражение отчаяния, которое должны были вызвать его последние слова. Удар прошел мимо. Почему? Гонзагу стало страшно.

– Теперь, – вновь заговорил он, собрав все свое хладнокровие, – теперь, господа, несмотря на мое живейшее отвращение, мне придется говорить о себе. После моего бракосочетания при покойном короле парижский парламент по требованию покойного герцога д’Эльбёфа, дяди по отцовской линии нашего несчастного родственника и друга, на совместном заседании всех палат вынес постановление, приостанавливающее отныне (в границах, определенных законом) мои права на наследство Неверов в целях соблюдения интересов юной Авроры де Невер, если та еще жива; я далек от того, чтобы жаловаться. Но это постановление, господа, тем не менее стало причиной моего глубокого и неизлечимого несчастья.

Все удвоили внимание.

Гонзаг взглядом дал понять Монтоберу, Жиронну и всей компании, что настал ключевой момент.

– Я был еще молод, – продолжал Гонзаг, – достаточно хорошо принят при дворе, уже очень богат. Моя знатность такова, что никто не посмел бы ее оспаривать. Я получил в жены чудо красоты, ума и добродетели. Как, спрашиваю я вас, как избежать подлых нападок завистников исподтишка?

Я был уязвим в одном пункте, это была моя ахиллесова пята! Постановление парламента ставило меня в ложное положение в том смысле, что, по мнению некоторых низких душ, подлых сердец, чей единственный хозяин – выгода, я заинтересован в смерти юной дочери герцога де Невера.