Поль Феваль – Горбун (страница 38)

Поднялся шум возмущения подобными обвинениями.

– Господа! – заговорил Гонзаг, прежде чем господин де Ламуаньон призвал крикунов к порядку. – Так уж устроен мир! И нам его не изменить. У меня была материальная заинтересованность, стало быть, я мог иметь задние мысли. Клевета вела против меня беспроигрышную игру, не гнушаясь использовать эту карту. От огромного наследства меня отделяло одно-единственное препятствие. Следовательно, препятствие надо убрать! И что значит для подобных людей вся моя незапятнанная жизнь? Меня заподозрили в самых извращенных, в самых гнусных замыслах! Посеяли (я ничего не стану скрывать от совета) холодность, недоверие, почти ненависть между госпожой принцессой и мной. Они спекулировали даже трауром, украшавшим уединение этой святой женщины, и противопоставили живого мужа мертвому; используя тривиальное слово, господа, – жалкое словечко, употребляемое низшими сословиями, которое кажется мне не подходящим для нас, именуемых высшей знатью, – разрушили мою семью!

Он сделал особенное ударение на этом слове.

– Мою семью, мой дом, лишили меня отдыха, разбили мое сердце! О, если бы вы знали, какие страдания людям добрым могут причинять злые! Если бы вы знали, какими кровавыми слезами заливаются несчастные, сетуя на глухоту Провидения! Если бы вы знали! Клянусь вам здоровьем и жизнью, что отдал бы свое имя, свое состояние, чтобы быть счастливым так, как счастливы бедняки, у которых мир в семье, то есть любящая жена, покой в сердце, дети, которых они обожают. Словом, семья – это ячейка небесного счастья, даруемая нам Господом!

Вы сказали бы, что в свою речь он вложил всю душу. Последние слова, произнесенные с таким воодушевлением, растрогали собрание до глубины сердца. Всеми владело единственное чувство – почтительная жалость к этому человеку, который еще несколько минут назад казался таким высокомерным, к этому вельможе, к этому принцу, обнажившему со слезами в голосе и в глазах страшную язву своей жизни. Эти судьи, по большей части, сами были людьми семейными.

Несмотря на тогдашние легкие нравы, в них нетрудно было задеть отцовские и супружеские струны.

Остальные, распутники и дельцы, почувствовали какое-то смутное волнение, будто слепые, догадавшиеся о существовании красок, или уличные девки, выходящие из театра со слезами о преследуемой добродетели.

И лишь два человека остались посреди всеобщего умиления равнодушными: госпожа де Гонзаг и господин де Шаверни. Принцесса сидела с опущенными веками и казалась спящей. Конечно, такое поведение свидетельствовало не в ее пользу в глазах уже предубежденных судей. Что же касается маленького маркиза, тот, развалившись в кресле, процедил сквозь зубы:

– Мой блистательный кузен – умнейший мерзавец!

Остальные даже по поведению госпожи де Гонзаг понимали, сколько пришлось страдать несчастному принцу.

– Это слишком! – сказал де Мортемар кардиналу де Бис-си. – Будем справедливы – это слишком!

Де Мортемару при крещении дали имя Виктюрньен, как и всем членам блистательного дома Рошешуар. Эти различные Виктюрньены были, как правило, добрыми людьми. Правда, недоброжелательные мемуаристы утверждают, что они не хватали с неба звезд.

Кардинал де Бисси стряхнул табачные крошки с брыжей воротника. Каждый член этого почтенного собрания делал все возможное, чтобы сохранить суровую серьезность. Но на задних скамейках не стеснялись в проявлении эмоций: Жиронн вытирал глаза, остававшиеся сухими, Ориоль, более чувствительный или более ловкий, заливался горючими слезами, барон де Батц рыдал в голос.

– Какая душа! – воскликнул Таранн.

– Да, прекрасная душа, – прибавил де Пейроль, только что вошедший в зал.

– Ах! – с чувством произнес Ориоль. – И такое сердце отвергнуто!

– Я же вам говорил, – прошептал кардинал, – мы такого наслушаемся! Но тише: Гонзаг еще не закончил.

Действительно, бледный и прекрасный от волнения, Гонзаг заговорил вновь:

– Я не чувствую досады, господа. Боже меня упаси сердиться на несчастную обманутую мать. Матери легковерны, потому что горячо любят. И если страдал я, то разве она не испытывала жутких мук? И самый могучий ум ослабевает от длительных страданий. Разум устает. Ей сказали, что я враг ее дочери, что у меня имеется корыстный интерес… Представляете, господа, – у меня, у Гонзага, принца де Гонзага, самого богатого человека во Франции после Лоу!

– Перед Лоу, – вставил Ориоль.

И уж, конечно, никто не стал с ним спорить.

– Они говорили ей, – продолжал Гонзаг, – «Этот человек разослал своих эмиссаров повсюду; его агенты прочесывают всю Францию, Испанию, Италию… Этот человек занимается поисками вашей дочери больше, чем вы сами…» – Он повернулся к принцессе и спросил: – Вам ведь говорили это, не так ли, мадам?

Аврора де Келюс, не поднимая глаз и не шевельнувшись, вымолвила:

– Говорили!

– Вот видите! – воскликнул Гонзаг, обращаясь к совету.

И, вновь повернувшись к жене, он сказал:

– Вам также говорили, бедная мать: «Если вы безуспешно ищете свою дочь, если ваши усилия остались бесплодными, то виной всему вероломный человек, чья рука тайно мешает вашим поискам, сбивает с пути ваших посланцев». Разве вам этого не говорили, мадам?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.