Поль Феваль – Горбун (страница 29)

Его прервал крик удивления и восхищения. Да и сам он застыл, разинув рот, уставившись на восхитительной красоты девушку, легкомысленно показавшуюся на пороге спальни Гонзага. Очевидно, она не рассчитывала застать там столь многочисленную компанию.

Когда она шагнула через порог, на ее совсем юном, сияющем шаловливой радостью лице искрилась улыбка. При виде свиты Гонзага она остановилась, быстро опустила на лицо вуаль, уплотненную кружевами, и застыла неподвижно, словно прекрасная статуя. Шаверни пожирал ее глазами. Остальные с огромным трудом удерживались от того, чтобы не вперить в нее свои любопытствующие взгляды. Гонзаг, который сначала вздрогнул, тут же взял себя в руки, подошел прямо к вошедшей и поднес к губам ее руку, но скорее вежливо, нежели галантно. Девушка молчала.

– Прекрасная затворница! – прошептал Шаверни.

– Испанка! – добавил Навай.

– Та, которой господин принц отдал свой домик за Сен-Маглуар и никого туда не пускает!

И они, будучи знатоками этого предмета, любовались ее гибкой и одновременно благородной фигурой, восхитительными лодыжками и ступнями феи, ее роскошной короной волос, шелковистых и более черных, чем смоль.

На незнакомке был туалет для выхода в город: простой, без вычурности, богатство которого выдавало знатную даму. И туалет этот она носила свободно и изящно.

– Господа, – сказал принц, – вы должны были сегодня увидеть это юное и прекрасное дитя, которое дорого мне по многим причинам; но, клянусь, я не ожидал, что это случится так быстро. Не стану представлять вам ее сейчас – еще не время. Подождите меня здесь, пожалуйста. Совсем скоро вы нам понадобитесь.

Он взял девушку за руку и ввел в свои апартаменты, дверь которых закрыл за собой. Тотчас же все лица изменились, исключая лицо маркиза де Шаверни, оставшееся таким же дерзким, как обычно.

Учитель вышел, и эти великовозрастные школьники получили перемену.

– В добрый час! – воскликнул Жиронн.

– Не станем стесняться! – произнес Монтобер.

– Господа, – напомнил Носе, – однажды король так же уединился с мадам де Монтеспан[27] при всем дворе… Об этом рассказывает в своих мемуарах твой достопочтенный дядюшка, Шуази. А в зале тогда находились монсеньор архиепископ Парижский, канцлер, принцы, три кардинала и две аббатиссы, не считая отца Летелье, королевского исповедника. Королю и маркизе надо было вернуться врозь, чтобы соблюсти приличия. Но ничего подобного: мадам де Монтеспан плакала, у Людовика Великого стояли в глазах слезы, потом оба поклонились суровому собранию.

– Как она прекрасна! – задумчиво произнес Шаверни.

– Так-так! – заявил Ориоль. – Знаете, что пришло мне в голову? Этот семейный совет созывается по поводу предстоящего развода!

Сначала все раскричались, потом каждый согласился, что в этом нет ничего невозможного. Все знали о глубоком отчуждении, разделявшем принца де Гонзага и его жену.

– Этот ловкий человек хитер как лис, – заметил Таранн. – Он сумеет и развестись с женой, и оставить себе ее приданое.

– А мы ему, – добавил Жиронн, – поможем в этом.

– А ты что на это скажешь, Шаверни? – поинтересовался толстяк Ориоль.

– Я говорю, – отозвался маленький маркиз, – что вы были бы подлецами, если бы не были дураками.

– Ради бога, кузен! – воскликнул Носе. – В твоем возрасте пора избавляться от дурных привычек; мне так и хочется…

– Эй! Эй! – вмешался миролюбивый Ориоль.

Шаверни даже не взглянул на Носе.

– Как она прекрасна! – снова сказал он.

– Шаверни влюбился! – послышалось со всех сторон.

– Поэтому я ему прощаю, – добавил Носе.

– Но знаете ли вы хоть что-нибудь об этой девушке? – спросил Жиронн.

– Ничего, – ответил Навай, – кроме того, что господин де Гонзаг тщательно прячет ее и что Пейроль – раб, которому приказано выполнять все капризы этой красавицы.

– Пейроль ничего не рассказывал?

– Пейроль никогда ничего не рассказывает.

– За это его и держат.

– Должно быть, – продолжал Носе, – она в Париже одну или две недели, не больше, поскольку в прошлом месяце королевой и хозяйкой в маленьком домике нашего дорогого принца была Нивель.

– За это время, – подмигнул Ориоль, – мы ни разу не ужинали в маленьком домике.

– В саду есть нечто вроде караулки, – сказал Монтобер. – Охраной руководят попеременно Фаэнца и Сальдань.

– Тайна! Здесь тайна!

– Наберемся терпения. Мы все узнаем сегодня же. Эй, Шаверни!

Маркиз вздрогнул, словно его внезапно разбудили.

– Шаверни, ты спишь!

– Шаверни, почему ты онемел?

– Шаверни, скажи что-нибудь, пускай даже обидное для нас.

Маленький маркиз провел по подбородку белой рукой.

– Господа, – произнес он, – вы по три-четыре раза на дню готовы продать душу за несколько банковских бумажек; я же за эту девушку продам душу один раз, вот и все.

Расставшись с Кокардасом-младшим и Амаблем Паспуалем, удобно устроившимися в кладовой за обильной трапезой, господин де Пейроль вышел из дворца через дверь в сад. Он пошел по улице Сен-Дени и, проходя позади церкви Сен-Маглуар, остановился перед калиткой другого сада, стены которого почти исчезли под огромными ветвями старых вязов. В кармане роскошного камзола де Пейроля лежал ключ от этой калитки, в которую он и проскользнул. Сад был запущен. В конце тенистой аллеи высился совершенно новый павильон в греческом духе, перистиль которого окружали статуи. Настоящая игрушка! Последнее творение архитектора Оппенорта! Де Пейроль прошел по тенистой аллее к павильону. В вестибюле находилось много лакеев в ливреях.

– Где Сальдань? – спросил Пейроль.

Господина барона де Сальданя не видели со вчерашнего вечера.

– А Фаэнца?

Тот же ответ, что и на вопрос о Сальдане. На тощем лице интенданта отразилось беспокойство.

«Что это значит?» – подумал он.

Не расспрашивая больше лакеев, он поинтересовался, можно ли видеть мадемуазель. Слуги засуетились. Первая камеристка крикнула, что мадемуазель ждет господина де Пейроля в своем будуаре.

– Я не спала, – воскликнула та, кого называли мадемуазель, едва увидела гостя, – всю ночь не сомкнула глаз! Я больше не хочу оставаться в этом доме! Улочка, что идет по ту сторону стены, – настоящая западня.

Это была та самая восхитительная красавица, которую мы видели во дворце де Гонзага. В утреннем дезабилье она была еще прекрасней, если это возможно. Свободный белый пеньюар позволял угадать совершенство ее фигуры, легкой и крепкой одновременно; ее распущенные прекрасные черные волосы волнами ниспадали на плечи, а маленькие босые ножки играли атласными домашними туфельками. Дабы без опаски подойти к подобной чаровнице, надо быть каменным. Де Пейроль обладал всеми достоинствами, необходимыми доверенному человеку, каковым он являлся при своем господине. Он мог бы поспорить за звание самого невозмутимого человека с Месруром – главным черным евнухом халифа Гаруна аль-Рашида. Вместо того чтобы восхищаться прелестями своей прекрасной собеседницы, он сказал ей:

– Донья Крус, господин принц желает видеть вас в своем дворце сегодня утром.

– Чудо! – воскликнула девушка. – Я смогу выйти из тюрьмы! Перейду улицу! О! Вы уверены, что не грезите наяву, господин де Пейроль?

Она посмотрела ему в лицо, потом расхохоталась и исполнила двойной пируэт. Интендант, даже не моргнув глазом, добавил:

– Господин принц хочет, чтобы во дворец вы пришли одетая и причесанная.

– Я! – снова воскликнула девушка. – Одетая! Santa Virgen![28] Я не верю ни единому вашему слову.

– Однако я говорю совершенно серьезно, донья Крус. Вы должны быть готовы через час.

Донья Крус посмотрелась в зеркало и засмеялась себе в лицо. Потом, быстрая словно огонь, бегущий по пороховой дорожке, закричала:

– Анжелика! Жюстина! Мадам Ланглуа! Как же медлительны эти француженки! – добавила она, гневаясь, что служанки не прибежали на зов немедленно. – Мадам Ланглуа! Жюстина! Анжелика!

– Им нужно время… – начал было флегматичный интендант.

– А вы убирайтесь! – махнула рукой донья Крус. – Вы выполнили поручение. Я приду.

– Нет, я вас провожу, – возразил Пейроль.

– О скука, Святая Мария! – вздохнула донья Крус. – Если бы вы знали, как мне хочется увидеть другое лицо, а не ваше, мой добрый господин де Пейроль.

В этот момент одновременно вошли госпожа Ланглуа, Анжелика и Жюстина – три парижские горничные. Донья Крус о них уже забыла.

– Я не желаю, – сказала она, – чтобы эти два человека оставались на ночь в моем доме, – они меня пугают.