Поль Феваль – Горбун (страница 23)

– Я много чего слышал, но не верю в чудеса!

– Придется поверить. Чудес тут полно. Знаешь о горбуне с улицы Кенкампуа?..

– Это тот, что дает свой горб покупателям акций?

– Не дает, а сдает внаем. За два года он, говорят, нажил полтора миллиона ливров.

– Не может быть! – воскликнул гасконец, разражаясь хохотом.

– Настолько возможно, что он собирался жениться на графине.

– Полтора миллиона ливров! – повторял Кокардас. – Просто горб! Святое чрево!

– Ах, друг мой, – пылко сказал Паспуаль. – Сколько же прекрасных лет мы потеряли напрасно, зато теперь приехали как раз вовремя. Представь себе, деньги прямо на земле валяются, достаточно просто нагнуться. Чудесная рыбалка. Завтра луидоры будут стоить не больше шести беленьких. По дороге сюда я видел мальчишек, игравших в пристенок шестиливровыми монетами.

Кокардас облизнул губы.

– Да уж! – вздохнул он. – Сколько может стоить по нынешним временам чистый и меткий удар шпагой, по всем правилам искусства? А, малыш?

Он встал в позицию, шумно отбил правой ногой вызов и сделал выпад воображаемым клинком.

Паспуаль подмигнул:

– Не шуми. Вон люди идут.

Подойдя ближе, он понизил голос:

– Мое мнение. – он склонился к уху своего бывшего хозяина, – что это должно стоить очень дорого. И надеюсь, в самое ближайшее время мы услышим об этом от самого господина де Гонзага.

Глава 3

Аукцион

Зал, где столь мирно беседовали наши нормандец и гасконец из Прованса, располагался в центре главного здания. Окна, затянутые тяжелыми фландрскими гобеленами, выходили на узкую полоску газона, ограниченную решеткой и отныне помпезно именуемую «Сад госпожи принцессы». В отличие от других апартаментов первого и второго этажа, уже заполненных рабочими самых разных профессий, здесь еще ничего не изменилось.

Это был большой салон, обставленный так, как и положено в доме принца, мебелью многочисленной, но строгой. Этот зал призван был служить не только для отдыха и празднеств, ибо напротив огромного камина из черного мрамора возвышался помост, накрытый турецким ковром, что придавало всей гостиной вид помещения суда.

Действительно, здесь неоднократно собирались блистательные члены Лотарингского дома: Шеврёзы, Жуайёзы, Омали, Эльбёфы, Неверы, Меркёры, Майены и Гизы. Происходило это в те времена, когда знатные бароны вершили судьбы королевства. Лишь всеобщая неразбериха и суматоха, царившая во дворце Гонзага, позволила двоим нашим храбрецам проникнуть в подобное место. Но раз уж они вошли, здесь им было спокойнее, чем где бы то ни было в доме.

Большой салон еще на один день сохранял свой облик в неприкосновенности. В нем должен был состояться торжественный семейный совет, и лишь на следующий день после него залом должны были завладеть рабочие.

– Еще одно слово насчет Лагардера, – сказал Кокардас, когда звук шагов, прервавших их разговор, стих вдали. – Когда ты встретил его в Брюсселе, он был один?

– Нет, – ответил брат Паспуаль. – А когда он попался тебе на пути в Барселоне?

– Тоже не один.

– С кем он был?

– С девушкой.

– Красивой?

– Очень.

– Странно. Во Фландрии он тоже был с девушкой. Очень, очень красивой. Ты помнишь манеры девушки, ее лицо, костюм?

Кокардас ответил:

– Костюм, манеры, лицо очаровательной испанской цыганки. А твоя?

– Скромная, лицо ангела, одежда девушки благородного происхождения.

– Странно! – в свою очередь сказал Кокардас. – А сколько примерно ей было лет?

– Столько, сколько было бы ребенку Невера.

– Той тоже. Это еще не все, приятель. А что до тех, кто ждет своей очереди после нас двоих, после шевалье Фаэнцы и барона Сальданя, мы же не посчитали ни господина де Пейроля, ни принца Филиппа де Гонзага.

Дверь открылась, и Паспуаль успел сказать только:

– Поживем – увидим!

Вошел слуга в парадной ливрее, за которым следовали два рабочих-разметчика. Он был настолько занят, что даже не взглянул на двоих наших храбрецов, скользнувших в оконную нишу.

Рабочие тут же взялись за дело. Пока один производил измерения, другой размечал мелом каждый участок и прикреплял порядковый номер. Первым был номер 927. За ним последовали другие по порядку.

– Какого дьявола они тут делают, приятель? – спросил гасконец, высунувшись из своего укрытия.

– Так ты ничего не знаешь? – удивился Паспуаль. – Каждая такая линия обозначает место перегородки, а номер 927 доказывает, что в доме господина де Гонзага около тысячи подобных каморок.

– А для чего нужны ему каморки?

– Чтобы делать деньги.

От удивления Кокардас широко раскрыл глаза. Брат Паспуаль начал объяснять ему смысл грандиозного подарка, который Филипп Орлеанский сделал своему лучшему другу.

– Как! – воскликнул гасконец. – Каждая такая конура стоит столько же, сколько ферма в Босе или в Бри! Ну, приятель, надо покрепче прицепиться к достойному господину де Гонзагу.

Разметка и приклеивание номеров продолжались. Лакей давал указания:

– Номера 935, 936 и 937 слишком большие, ребята. Помните, каждый фут идет на вес золота!

– Настоящее благословение! – вздохнул Кокардас. – Значит, эти бумажки такое выгодное дело?

– Такое выгодное, – ответил Паспуаль, – что золото и серебро скоро отомрут.

– Презренные металлы! – серьезно произнес гасконец. – Они это заслужили. Нечистая сила! Не знаю, по привычке или как, но мне будет не хватать пистолей.

– Номер 941! – выкрикнул лакей.

– Остаются два с половиной фута, – сказал разметчик. – Ни туда ни сюда.

– Ой! – заметил Кокардас. – Это достанется какому-нибудь тощему малому.

– Пришлете столяров сразу после совета.

– Какого еще совета? – спросил Кокардас.

– Постараемся выяснить. Когда ты в курсе того, что происходит в доме, считай, полдела сделано.

За это полное здравого смысла замечание Кокардас погладил Паспуаля по подбородку, как нежный отец, радующийся сообразительности любимого сына.

Слуга и разметчики ушли. Вдруг в коридоре послышался громкий шум, хор голосов, кричавших:

– Мне! Мне! Я записался! Никаких льгот, пожалуйста!

– Ну, – сказал гасконец, – сейчас мы увидим нечто забавное!

– Тише! Ради бога, тише! – прозвучал властный голос прямо с порога залы.

– Господин де Пейроль, – узнал его брат Паспуаль. – Не будем показываться!

Они еще глубже забились в нишу и задернули штору.

В этот момент де Пейроль шагнул через порог, преследуемый, а вернее, подталкиваемый плотной толпой просителей. Просителей, принадлежавших к редкой и ценной породе людей, которые готовы отдать большие деньги за дым.

Де Пейроль был одет в необыкновенно дорогой костюм. Из-под пены кружева на манжетах сверкали бриллианты перстней.

– Спокойнее, спокойнее, господа, – говорил он, входя и обмахиваясь вышитым кружевным платком. – Держитесь с достоинством. Вы теряете рассудок и забываете приличия.