Поль Феваль – Горбун, Или Маленький Парижанин (страница 11)

Очень часто.

Это закон. У человечества в его гроссбухе имеются, точь-в-точь как у мелкого ростовщика, графы прихода и расхода.

Лагардер был роста чуть выше среднего. Он не походил на Геркулеса, но тело его свидетельствовало о гибкой и грациозной силе, присущей типу парижанина, равно далекого как от тяжеловесной мускулистости северян, так и от угловатой худобы подростков с наших площадей, прославленной пошлыми водевилями. У него были чуть волнистые светлые волосы, высоко зачесанные и открывающие лоб, который свидетельствовал об уме и благородстве. Брови, равно как тонкие, закрученные вверх усы, были черные. Нет ничего изысканней подобного несоответствия, особенно если карие смеющиеся глаза освещают матовую бледность кожи. Овал лица, правильного, хотя и чуть вытянутого, римская линия бровей, твердый рисунок носа и губ – все это подчеркивало благородство его внешности, невзирая на общее впечатление бесшабашности. А жизнерадостная улыбка ничуть не противоречила горделивости, присущей человеку, носящему на бедре шпагу. Но есть нечто, что перо не способно воспроизвести, – привлекательность, изящество и юная беспечность, а также изменчивость этого тонкого, выразительного лица, способного быть преисполненным, подобно нежному лицу женщины, томности в часы любви и внушать ужас во время сражения, словно голова Медузы[22].

Но это видели только те, кто был убит, и те, кто был любим Лагардером.

На нем был щегольской мундир гвардейской легкой кавалерии, слегка уже потрепанный и поблекший, но как бы подновленный богатым бархатным плащом, небрежно закинутым на плечо. Красный шелковый шарф с золотыми кистями говорил о его ранге среди искателей приключений. Щеки его едва лишь порозовели после физических упражнений, которым он только что вынужден был предаваться.

– Стыда у вас нет! – с презрением бросил он. – Измываться над ребенком!

– Капитан… – попытался было объяснить Карриг, успевший встать на ноги.

– Молчать! А это что за головорезы?

Плюмаж и Галунье со шляпами в руках приблизились к нему.

– О! – насмешливо воскликнул он. – Мои покровители! Кой черт вас занес так далеко от улицы Круа-де-Пти-Шан?

Он протянул им руку, но с видом монарха, который милостиво соизволяет поцеловать себе кончики пальцев. Мэтр Плюмаж и брат Галунье почтительно коснулись ее. Надобно сказать, что рука эта в прежние времена частенько раскрывалась перед ними, полная золота. У покровителей не было оснований жаловаться на своего протеже.

– А остальные кто? – осведомился Анри. – Вот этого я где-то видел, – показал он на Штаупица. – Ну-ка, напомни где.

– В Кёльне, – смущенно ответил немец.

– Верно. Ты один раз уколол меня.

– А вы меня двенадцать, – смиренно признался Штаупиц.

– Ого! – продолжал Лагардер, взглянув на Сальданью и Пинто. – Парочка моих противников из Мадрида…

– Ваше сиятельство, – забормотали разом оба испанца, – то было недоразумение. Не в нашем обычае сражаться двое против одного.

– Как! Двое против одного? – воскликнул Плюмаж, гасконец из Прованса.

– А они утверждали, что не знают вас, – сообщил Галунье.

– А вот этот, – Плюмаж указал на Пепе Убийцу, – высказывал желание встретиться с вами.

Пепе заставил себя выдержать взгляд Лагардера. А Лагардер только переспросил:

– Вот этот? – (И Пепе, что-то пробурчав, опустил голову.)

– Ну а что касается этих двух храбрецов, – Лагардер кивнул на Пинто и Сальданью, – я в Мадриде представлялся только по имени Анри… Господа, – обратился он к мастерам фехтования, делая жест, имитирующий укол шпагой, – я вижу, что со всеми вами я в той или иной мере знаком. Кстати, вот этому молодцу я как-то раскроил череп оружием, распространенным у него на родине.

Жоэль де Жюган потер висок.

– Да, и осталась отметина, – буркнул он. – Палкой вы орудуете как бог, это уж точно.

– Так что, друзья мои, со мной никому из вас не повезло, – продолжал Лагардер. – Но сегодня противник у вас был куда слабее. Подойди ко мне, дитя мое.

Берришон исполнил его приказ.

Плюмаж и Карриг заговорили разом, пытаясь объяснить, почему они хотели обыскать пажа, но Лагардер велел им замолчать.

– Что ты тут делаешь? – спросил он у мальчика.

– Вы человек добрый, и я не стану вам врать, – отвечал Берришон. – Я принес письмо.

– Кому?

Берришон с секунду молчал, и взгляд его скользнул по окну под мостом.

– Вам, – наконец сказал он.

– Давай сюда.

Мальчик вытащил из-за пазухи конверт и подал Лагардеру, после чего поднялся на цыпочки и шепнул ему на ухо:

– Я должен передать еще одно письмо.

– Кому?

– Даме.

Лагардер бросил ему свой кошелек.

– Ступай, малыш, – сказал он, – никто тебя не тронет.

Мальчик убежал и вскоре скрылся за поворотом во рву. Лагардер распечатал письмо.

– А ну, расступись! – приказал он, видя, каким тесным кругом обступили его волонтеры и мастера шпаги. – Вскрывать адресованные мне письма я предпочитаю в одиночестве.

Все послушно отступили.

– Браво! – вскричал Лагардер, пробежав первые строчки. – Такие письма мне нравятся! Именно этого я и ждал. Убей меня бог, этот Невер – учтивейший дворянин!

– Невер! – пронеслось среди наемных убийц.

– Что? Что? – разом воскликнули Плюмаж и Галунье.

Лагардер направился к столам.

– Сначала промочим горло, – сказал он. – Я безумно рад. Хочу вам рассказать одну историю. Садись, мэтр Плюмаж, здесь, а ты, брат Галунье, сюда. Остальные могут устраиваться, кто где хочет.

Гасконец и нормандец, гордые таким отличием, уселись справа и слева от своего идола. Анри де Лагардер осушил кубок и сообщил:

– Надобно вам знать, что я изгнан и покидаю Францию.

– Изгнан? – ахнул Плюмаж.

– Когда-нибудь мы еще увидим, как его вздернут, – с искренней скорбью в голосе пробормотал Галунье.

– За что же вас изгнали?

К счастью, этот вопрос заглушил дерзкие, хотя и вызванные искренней любовью слова Амабля Галунье. Лагардер не спускал фамильярности.

– Вы знаете верзилу де Белиссана? – осведомился он.

– Барона де Белиссана?

– Бретера Белиссана?

– Покойного Белиссана, – уточнил бывший королевский гвардеец.

– Он мертв? – раздалось несколько голосов.

– Да, я его убил. Чтобы взять меня в эскадрон легкой кавалерии, король, как вы знаете, пожаловал мне дворянство. Я обещал вести себя осмотрительно и полгода был тише воды ниже травы. Обо мне почти что забыли. Но однажды вечером этот Белиссан решил дать взбучку какому-то бедному дворянчику из провинции, у которого даже усы еще не выросли.

– Вечно одно и то же, – вздохнул Галунье. – Прямо странствующий рыцарь какой-то.

– Помолчи, дорогуша, – шепнул ему Плюмаж.

– Я подошел к Белиссану, – продолжал рассказ Лагардер, – а поскольку я пообещал королю, когда его величество пожаловал мне титул шевалье, никому никогда не бросать никаких оскорблений, я просто-напросто выдрал барона за уши, как это делают в школе с проказниками. Ему это не понравилось.

– Я думаю, – пробормотал кто-то.

– Он нагрубил мне и за Арсеналом получил то, что ему уже давно причиталось: я парировал его выпад и проткнул насквозь.