Поль Феваль – Горбун, Или Маленький Парижанин (страница 10)
Вы ведь не парижане, – сделал отступление Плюмаж, – и не знаете, что это такое – нырять с Нового моста. Париж – город зевак. Парижские зеваки бросают с Нового моста в реку серебряные монетки, а отчаянные мальчишки с опасностью для жизни прыгают за ними. Это развлекает зевак. Сын человеческий! Величайшее из всех наслаждений – отколотить палкой кого-нибудь из этих сукиных детей горожан! И стоит это недорого.
Ну а человека без костей увидеть не редкость. Но этот молодчага Лагардер делал со своим телом что хотел. Он становился то длинней, то короче, на месте рук у него оказывались ноги, а на месте ног руки, а однажды я видел, как он передразнивал причетника церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа, у которого был горб спереди и сзади.
Короче, этот светловолосый, розовощекий мальчонка понравился мне. Я вырвал его из рук недругов и сказал: «Эй, плутишка! Хочешь пойти со мной?»
А он мне ответил: «Нет, потому что мне нужно заботиться о матушке Бернар». Матушка Бернар была старая нищенка, которая жила на разрушенном чердаке. Каждый вечер малыш Лагардер приносил ей то, что заработал, ныряя и изображая человека без костей.
Тогда я ему расписал все прелести фехтовального зала. Глаза у него загорелись, но он ответил мне с сокрушенным вздохом: «Я к вам приду, когда выздоровеет матушка Бернар».
И он ушел. Ей-богу, я о нем и думать забыл.
А через три года мы с Галунье видим, как к нам в зал входит робкий и смущенный херувимчик изрядного роста.
«Я малыш Лагардер, – объявляет он нам. – Матушка Бернар умерла».
Несколько дворян, бывших в зале, возымели охоту посмеяться над ним. Наш херувимчик покраснел, опустил глаза, разозлился, и вмиг все они оказались на полу. Истинный парижанин! Тонкий, гибкий, грациозный, как женщина, но крепкий как сталь.
Через полгода у него случилась ссора с одним из наших помощников, который позволил себе насмехаться над его талантами ныряльщика и человека без костей. Кровь Христова! Бедняге-помощнику пришлось очень худо.
А через год он играл со мной, как я играл бы с любым из господ королевских волонтеров, не в обиду им будь сказано.
Потом он завербовался в солдаты, но убил своего капитана и дезертировал. В немецкую кампанию он вступил в отряд охотников де Сен-Люка, но отбил у Сен-Люка его любовницу и дезертировал. Маршал де Виллар[18] приказал ему ворваться во Фрайбург в Брайсгау; он вышел оттуда один, без команды, и привел с собой четырех здоровенных неприятельских солдат, связанных как бараны. Маршал дал ему чин корнета, а он убил своего полковника и был разжалован. Такой вот мальчонка, черт подери!
Но господин де Виллар любил его. Да и как его было не любить? Господин де Виллар послал его к королю с донесением о победе над герцогом Баденским. Там Лагардера увидел герцог Анжуйский и захотел взять его к себе в пажи. Лагардер стал пажом, и началось такое! Придворные дамы дофины чуть ли не дрались с утра до вечера за его благосклонность. Пришлось дать ему отставку из пажей.
Но судьба в конце концов улыбнулась ему, и его взяли в гвардейскую легкую кавалерию. Разрази меня гром, я не знаю, почему он оставил двор – из-за женщины или из-за мужчины. Если из-за женщины, тем лучше для нее, а если из-за мужчины –
Плюмаж умолк и залпом выпил стакан вина. Право же, гасконец вполне его заслужил. Галунье, словно поздравляя, пожал ему руку.
Солнце начало опускаться за лес. Карриг и его люди объявили, что им пора возвращаться к себе, поэтому решено было выпить напоследок за приятное знакомство, и тут Сальданья неожиданно углядел мальчика, который спускался в ров и явно старался остаться незамеченным.
Мальчику этому было лет тринадцать-четырнадцать, и выглядел он боязливым и испуганным. Одет он был, как одеваются пажи, но в его наряде не было цветов, по которым можно было бы определить, к какому дому он принадлежит; на поясе у него висела сумка нарочного.
Сальданья указал на мальчика приятелям.
– Черт возьми! – воскликнул Карриг. – Эта дичь от нас сегодня ускользнула. Недавно мы чуть лошадей не загнали, преследуя его. Губернатор Венаска завел у себя таких вот шпионов, и уж этого-то мы должны поймать.
– Правильно, – согласился гасконец, – но только не думаю, что этот юный пройдоха служит губернатору Венаска. Тут, господин волонтер, кроется кое-что другое, и эта дичь принадлежит нам, не в обиду вам будь сказано.
Всякий раз, произнося эту фразу, гасконец зарабатывал очко у своих друзей.
В ров можно было спуститься двумя путями: по проезжей дороге и по вертикальной лестнице, устроенной в самом начале моста. Поэтому решено было разделиться на две группы и воспользоваться обоими путями. Когда мальчик увидел, что его окружили, он даже не попытался спастись бегством. Его рука скользнула под полукафтан.
– Пожалуйста, не убивайте меня! – закричал он. – У меня ничего нет.
Он принял наших героев за обычных разбойников. Надо сказать, таковыми они и выглядели.
– Говори правду, – обратился к нему Карриг. – Ты сегодня утром переходил через горы?
– Я? Через горы? – переспросил паж.
– Черта с два! – вступил в разговор Сальданья. – Он пришел прямиком из Аржелеса. Ведь правда, малыш?
– Из Аржелеса? – повторил мальчик.
При этом взгляд его был направлен на низкое окно под мостом.
– Битый туз! Мы вовсе не собираемся сдирать с тебя шкуру, – сказал ему Плюмаж. – Ответь, кому ты несешь это любовное письмо?
– Любовное письмо? – вновь переспросил паж.
Галунье бросил:
– Да ты, цыпленочек, похоже, родился в Нормандии.
Мальчик повторил:
– В Нормандии? Я?
– Придется его обыскать, – заключил Карриг.
– Нет! Не надо! – упав на колени, вскричал паж. – Не надо меня обыскивать, добрые люди!
Это было все равно что дуть на огонь, чтобы погасить его. Галунье задумчиво объявил:
– Он не здешний. Он не умеет врать.
– Как тебя зовут? – спросил Карриг.
– Берришон, – мгновенно ответил мальчик.
– У кого служишь?
Паж молчал. Наемные убийцы и волонтеры, окружившие его тесным кольцом, начали терять терпение. Сальданья схватил мальчишку за ворот, а остальные наперебой повторяли:
– Говори, кому ты служишь!
– Уж не думаешь ли ты, маленький смельчак, что у нас есть время играть с тобою? – осведомился Плюмаж. – Дорогуши мои, обыщите его, и покончим с этим.
И тут произошло нечто неожиданное: паж, только что выглядевший таким испуганным, решительно выхватил из-под полукафтана маленький кинжальчик, больше смахивающий на игрушку, стремительно проскочил между Фаэнцей и Штаупицем и со всех ног помчался к восточной оконечности рва. Но брат Галунье на ярмарках в Вильдьё неоднократно выигрывал призы в состязаниях по бегу. Юный Гиппомен, благодаря своей быстроте завоевавший руку и сердце Аталанты[20], и тот бегал хуже него. Галунье мгновенно догнал Берришона. Однако тот яростно сопротивлялся. Сальданье он нанес царапину своим кинжальчиком, Каррига укусил, а Штаупица несколько раз сильно пнул по ноге. Однако силы были слишком неравны. Поверженный наземь Берришон уже чувствовал на своей груди чью-то тяжелую руку, как вдруг словно молния ударила в толпу преследователей, обступивших его.
Вот именно, молния!
Карриг отлетел вверх тормашками и хлопнулся наземь шагах в четырех. Сальданья, повернувшись вокруг своей оси, врезался в крепостную стену, Штаупиц взревел и рухнул на колени, как бык от удара обухом, а Плюмаж – сам Плюмаж-младший! – перекувырнулся и распластался на земле. М-да…
И все это в мгновение ока и, можно сказать, одним ударом произвел один-единственный человек.
– Ну и ну! – раздались голоса.
Вокруг нежданного пришельца и мальчика образовался широкий круг. Но ни одна шпага не покинула ножен. Взоры всех были потуплены.
– Ах ты, мой дорогой плутишка! – пробормотал Плюмаж, поднимаясь и потирая бок.
Он был в ярости, но под усами у него невольно засияла улыбка.
– Маленький Парижанин! – дрожащим то ли от чувств, то ли от испуга голосом протянул Галунье.
Подчиненные распростертого на земле Каррига, не обращая на него внимания, почтительно прикоснулись пальцами к шляпам и выдохнули:
– Капитан Лагардер!
V
Удар Невера
Да, то был Лагардер, красавчик Лагардер, буян и сердцеед. Шестнадцать шпаг оставались в ножнах, шестнадцать вооруженных мужчин не решились оказать сопротивление восемнадцатилетнему юноше, который с улыбкой стоял, скрестив на груди руки.
Но ведь то был Лагардер!
И Плюмаж, и Галунье говорили правду и в то же время не смогли подняться до истины. Сколько бы они ни славили своего идола, а всего сказать все равно не сумели бы. Он олицетворял собою юность – юность притягательную и пленительную, юность, которую с тоской вспоминают победоносные мужи, юность, возвращения которой не купишь ни завоеванными сокровищами, ни гением, воспарившим над обыденной посредственностью, юность в ее божественном, гордом расцвете – с волнистым золотом кудрей, радостной улыбкой на устах и победительным блеском глаз!
Нередко можно услышать: «Каждый человек однажды был молод. Так стоит ли столь громогласно воспевать этот дар, которым обладал всякий живущий?»
А вы встречали людей молодых? А если встречали, то сколько? Я, например, знавал двадцатилетних младенцев и восемнадцатилетних старцев. Людей же молодых я ищу. Я слышал о тех, кто