Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 29)
Специалисты по возрастной психологии давно изумляются, как дети естественным образом начинают указывать, махать и кряхтеть, чтобы привлечь внимание к интересным вещам вокруг себя. Это может показаться простейшим навыком, если не учитывать, что другие виды животных этого не делают. По некоторым данным, это желание делиться своими мыслями отвечает за многое, что делает нас людьми, включая язык и нашу изощренную культуру.
Есть еще один аспект, возможно, столь же важный — побуждение демонстрировать определенные навыки. Младенец кувыркается, складывает кубики один на другой так, чтобы они не упали, и стоит на одной ножке. Это демонстрация навыков. Иногда это делается специально ради родительского одобрения, но дети делают это и в одиночестве. Есть удовольствие и в уединенной игре.
В некоторых случаях демонстрации развивается дух соревнования. В каждом обществе есть состязания в беге и борьбе. Почвой для соревнования может быть что угодно. Один ребенок отрыгивает, потом отрыгивает другой, и вот уже начинается состязание по рыганию. Один семилетний ребенок рассказывает историю, другой пытается превзойти его: зарождение художественной литературы. Подростки садятся в кружок, рассказывают по очереди шутки, питаясь смехом окружающих: зарождение стендап-комедии. Вы можете соревноваться с самим собой: бегуны пытаются побить свои прошлые рекорды. (Мой сосед, экономист Рэй Фэйр, бегун-марафонец, сравнивает свои показатели с тем, как они должны ухудшаться с возрастом.) Кроссворды и судоку — примеры того, как мы пытаемся преуспеть при полном отсутствии зрителей.
Мы — извращенный и творческий вид, и нет пределов числу приемов демонстрации, которые мы можем измыслить. В восемь лет я знал, что никогда не стану самым быстрым на свете, но я был без ума от ходули “пого” (“кузнечика”) и месяцами безуспешно пытался побить мировой рекорд по числу прыжков. Я знал, к чему стремиться, потому что у меня была “Книга рекордов Гиннеса” (это, замечает Даттон, чудесная демонстрация известных человечеству способов добиться совершенства).
Не все способы демонстрации одинаковы, отчасти потому, что не все они в равной мере являются демонстрацией приспособленности. Приятно быть экспертом по судоку, однако этому занятию недостает интеллектуального богатства шахмат. Кто-то может восхищаться победительницей мирового чемпионата по поеданию жареного сыра (Соня Томас по прозвищу “Черная вдова”, вес — сорок шесть килограммов), но это не совсем то же, что наблюдать за Рудольфом Нуреевым или Майклом Джорданом. Конкурсы на знание орфографии — это здорово, но национальный чемпион по правописанию вряд ли вызовет у меня восторг при отборе аспирантов. Можно признать, что для завоевания титула мирового чемпиона в видеоигре “Донки конг” нужна огромная дисциплина и координация, но любое удовольствие от наблюдения за таким выступлением омрачается мыслью о том, что человек попусту растрачивает свою жизнь.
У некоторых демонстраций есть парадоксальный оттенок. Давно существует искусство, изображающее уродства — скажем, картины Иеронима Босха. Или возьмите писсуар Дюшана, фекалии Мандзони, гниющую коровью голову Херста и бесчисленные современные работы, использующие телесные выделения и части животных. Есть история (возможно, вымышленная) о скульптуре Эда Кинхольца, которую пришлось убрать из Музея современного искусства Луизианы, потому что людей рвало от одного ее вида. Одна из мотиваций такого уродливого искусства — отрицание идеи, что искусство должно быть прекрасным. Есть ощущение, что красота слишком предсказуема, проста, доступна и буржуазна. Смелое и изобретательное искусство должно уйти от этого. Многие художники были бы не в восторге, если бы вы сказали, что их работы поднимают настроение. Шоу уродов тоже притягательны. Люди испытывают извращенное удовольствие от безобразного, которое, возможно, коренится в менее приятной части человеческой натуры, в тяге к садизму и издевательству.
Но иногда уродство может иметь и более позитивный смысл. В сельской Англии бывают соревнования по гримасам, где люди состязаются в придании своим лицам ужасного вида. Правила простые. Участники состязания просовывают головы в хомут, и у них есть немного времени, чтобы состроить настолько страшное или глупое выражение лица, какое только возможно. Вставные челюсти можно оставить, вынуть или перевернуть.
В этом есть что-то весьма впечатляющее. Люди тратят немало энергии на изобразительное искусство, музыку, спорт и игры, и, как я указывал выше, обычно это демонстрация качеств, важных для воспроизводства, то есть лучших человеческих качеств: ума, творческих способностей, силы, хитрости и так далее. Мы — эссенциалисты, которых естественным образом притягивает история зрелищ, и поэтому мы получаем удовольствие от демонстрации таких природных даров. При этом мы достаточно умны, чтобы все перевернуть и иногда получать удовольствие от демонстрации того, чего с дарвинистской точки зрения нам совсем не хотелось бы иметь. Это уравнивает нас, и весьма приятным образом. Гримасничанье еще не стало олимпийским видом спорта, но я надеюсь, что когда-нибудь станет.
Глава 6
Воображение
Как американцы проводят досуг? Ответ может вас удивить. Самое распространенное добровольное занятие — это не прием пищи, не употребление алкоголя или наркотиков. Это не общение с друзьями, не спорт и не отдых в кругу семьи. Люди иногда считают самым предпочтительным времяпрепровождением секс, однако исследования по тайм-менеджменту показывают, что средний взрослый американец тратит на секс четыре минуты в день — почти столько же, сколько на заполнение налоговых деклараций.
Главное занятие американцев на досуге — это приобретение впечатлений, которые, как мы знаем, не являются реальными. Когда у нас появляется возможность делать то, что хочется, мы обращаемся к воображению — к мирам, созданным другими, будь то книги, фильмы, видеоигры или телевидение (для среднего американца — более четырех часов в день), или к мирам, которые мы сами создаем, когда грезим и фантазируем. Хотя жители иных стран могут меньше смотреть ТВ, исследования в Англии и других странах Европы обнаруживают сходную одержимость нереальным.
Для животного это странный способ проводить время. Ведь мы добились бы большего, если бы занимались чем-нибудь более полезным с точки зрения адаптации: ели, пили, совокуплялись, завязывали отношения, строили жилища, учили детей. Вместо этого двухлетние дети изображают львов, аспиранты ночи напролет играют в видеоигры, молодые родители прячутся от своих отпрысков, чтобы почитать, а многие мужчины тратят на порнографию в Сети больше времени, чем уделяют его реальным женщинам. Один психолог формулирует эту загадку так: “Меня интересует, когда и почему люди могут предпочесть сериал ‘Друзья’ общению с настоящими друзьями”.
Один из ответов гласит: воображение приносит нам удовольствие, потому что оно “оккупирует” психические системы, развившиеся ради подлинного удовольствия. Нам нравятся воображаемые впечатления, потому что на некоем уровне мы не отличаем их от реальных. Это далеко идущая мысль, и в целом, я думаю, она верна. В этой главе я буду обосновывать ее и анализировать некоторые наиболее удивительные ее следствия. Но я не думаю, что это верно
Великие притворщики
Все нормальные дети любят играть и притворяться. Типы и частота игр различаются в разных культурах. Ребенок из Нью-Йорка может изображать самолет, а ребенок из племени охотников и собирателей — нет. В 50-х годах американские дети играли в ковбоев и индейцев, а сейчас почти не играют. В некоторых культурах игра поощряется, в других же детям приходится играть тайком. Но игра есть всегда. Неспособность играть и притворяться — это признак неврологических проблем, один из ранних симптомов аутизма.
Специалисты по возрастной психологии давно интересовались тем, насколько хорошо дети понимают различие между игрой и реальностью. Мы знаем, что четырехлетние дети уже довольно тонко это чувствуют, поскольку когда мы прямо спрашиваем их, что реально, а что — нет, они обычно не ошибаются.
А как насчет совсем маленьких? Двухлетние дети изображают животных и самолеты и понимают, когда другие делают то же самое. Девочка видит своего отца, рычащего и крадущегося, как лев, и может убежать, однако она ведет себя не так, как если бы заподозрила в отце льва. Если бы она в самом деле так подумала, то перепугалась бы. Удовольствие, которое дети получают от такой деятельности, было бы невозможно объяснить, если бы они не обладали довольно тонким пониманием того, что игра — это не реальность.
Насколько рано это понимание развивается — открытый вопрос, и на эту тему есть весьма любопытные экспериментальные исследования. Мне лично кажется, что даже у младенцев есть зачатки притворства, и это дано увидеть в обычной жизни. Вот как можно проводить время с годовалым ребенком: придвинуться к нему поближе и подождать, пока ребенок не схватит вас за очки, нос или за волосы. Как только контакт установлен, отдерните голову и зарычите в притворном гневе. В первый раз вы заметите некоторое удивление, может быть, беспокойство, чуточку страха; примите прежнюю позу и ждите, пока ребенок не начнет снова. А он начнет, и тогда снова изобразите удивление. Многие дети находят это уморительным. (Можно вместо этого побороться за ключи.) Но чтобы это сработало, ребенок должен понимать, что вы не разозлились, он должен знать, что вы притворяетесь.