Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 25)
Простой пример: порнография. Многим нравится смотреть на привлекательных обнаженных людей по самым обыденным, дарвинистским причинам. Но такие привлекательные обнаженные люди далеко не всегда оказываются под боком, когда они нужны. И тогда мы создаем двухмерные суррогаты, чтобы симулировать этот опыт, и таким образом внушаем себе практически то же чувство, какое вызвали бы реальные люди. Вы реагируете на эти суррогаты не как на произведения искусства, а как на обнаженных женщин (или мужчин, или пары, или на тех, кто занимается сексом втроем, и так далее).
Удовольствие от бутафорской наготы получают не только люди. В недавнем исследовании самцов макак-резусов поместили в экспериментальную среду, где они могли движением головы выбрать, получить ли сладкий фруктовый сок или же посмотреть на картинку. Выяснилось, что есть два вида картинок, ради которых макаки готовы отказаться от сока: зады самок и морды самцов, обладающих высоким статусом. Оказывается, порнография и поклонение знаменитостям свойственны не только людям.
Раньше считалось, что способность оценивать реалистичные изображения приходит только с обучением. И есть немало сказок об антропологах, находивших примитивные племена, не способные понять, что такое изображения, потому что никогда их не видели.
Один остроумный эксперимент, проведенный в 1962 году, доказывает, что это чепуха. Психологи Джулиан Хохберг и Вирджиния Брукс взяли ребенка и воспитывали его, не показывая никаких картинок, до 1 года 7 месяцев. (Ребенок был их собственный, но в статье об этом не говорится.) Потом они показали ему фотографии и карандашные рисунки знакомых предметов и попросили их назвать. Он легко справился с заданием. Недавние исследования показывают, что даже младенцы могут интуитивно постичь соответствие между реалистичным изображением и объектом, который на нем изображен. Если вы дадите пятилетнему ребенку поиграть с куклой, потом уберете ее и покажете два изображения — той же куклы и другой, то ребенок будет дольше смотреть на изображение неизвестной куклы. Это говорит о восприимчивости к соответствию между знакомой куклой и ее изображением.
Дети могут быть так захвачены картинками, что рассматривают их как сами предметы. Внимательные родители замечают в детях странное поведение — те пытаются наступить на изображение туфли или скребут картинки, пытаясь добраться до предмета. Тщательные экспериментальные исследования показали, что такое поведение наблюдается не только в США, где дети часто сталкиваются с изображениями, но и, скажем, в необразованных и бедных семьях в Кот-д’Ивуаре, где изображения редки. Дети могут отличить картинки от реальных предметов (они с гораздо меньшей вероятностью станут тянуться к картинкам), но притягательности, обусловленной сходством, иногда просто трудно противостоять.
Это касается и взрослых. Иногда нам трудно не думать об изображении как о той вещи, которую оно изображает. Психолог Пол Розин и его коллеги провели ряд чудесных исследований: они просили людей подержать во рту резиновые комки рвоты или съесть помадку в виде собачьих фекалий. Для многих из нас это трудно: это же рвота, это же фекалии! Мы с коллегами недавно провели серию исследований, где фотографировали драгоценные для людей предметы, например обручальные кольца, а потом просили их разрезать эти фотографии. Они были готовы это сделать, но измерения электропроводимости кожи показали, что подопытных посещала легкая тревога, как будто они уничтожали сами предметы. А если попросить людей бросать дротики в фотографии младенцев, они будут промахиваться.
Демонстрация и приспособленность
Вот несколько причин, почему люди могут высоко ценить картину.
1. Она может быть привлекательна на базовом уровне. Очертания и цвета могут радовать глаз.
2. Она может напоминать что-то привлекательное — яркие цветы, красивое лицо.
3. Она может быть знакомой. Это эффект “привязанности к знакомому”: знакомство порождает удовольствие. Отмечается ли этот эффект в случае живописи? Психолог Джеймс Каттинг спрашивал, почему люди любят тех или иных французских импрессионистов. В ходе одного исследования он выяснил, что взрослые (не дети) обычно предпочитают те картины, репродукции которых часто публиковались, менее известным. Конечно, это может быть не эффект знакомства. Может быть, все наоборот: картины, которые публикуют чаще,
4. Картина может ассоциироваться с приятным воспоминанием. Это очень важно для фотографий, которые запечатлели события вроде свадеб, выпускных вечеров и восхождений на Эверест.
5. Она может хорошо вписываться в интерьер. (В конце концов, форма картины влияет на ее цену.)
6. Она может повышать ваш статус, производя впечатление на тех, кто видит, что вы — ее владелец. Изображение Христа на кресте или за столом сигнализирует о вашей набожности. Модернистская картина показывает, как много вы знаете об искусстве и как им интересуетесь. Провокационная картина может говорить о религиозной или сексуальной утонченности. А оригинал известного художника — простой, некрикливый способ показать окружающим, насколько вы богаты и успешны. Конечно, это приносит удовольствие.
7. Она может приобретать ценность от “положительного заражения”. Как мы обсуждали в предыдущей главе, сам факт контакта вещи с кем-либо знаменитым и уважаемым может увеличивать ее ценность.
В этом списке нет одного критически важного фактора. Мы также интересуемся тем, как именно были созданы картины, и получаем удовольствие от того, что мы считаем природой этого творческого процесса.
Этот подход философ Деннис Л. Даттон обосновывает в важной книге “Инстинкт искусства”. Для Даттона очарование произведений искусства отчасти состоит в том, что они выступают как “дарвинистская проверка на приспособленность”. Он обосновывает это в контексте теории полового отбора, которую выдвигал Дарвин, а затем развивал психолог Джеффри Миллер, чью работу мы обсуждали в контексте секса. Согласно этой теории, искусство сродни павлиньему хвосту. Оно развилось как признак приспособленности, как способ привлечения партнера.
Лучшей аналогией искусства в животном мире Миллер считает шалашников — птиц, обитающих в Новой Гвинее и Австралии. Их самцы — художники. Они строят своеобразные шалаши, собирают яркие вещицы — ягоды, ракушки, цветы — и украшают ими постройки. Самки — жестокие и привередливые критики. Они осматривают шалаши, выбирая самые творческие решения, и спариваются с их создателями. Успешный самец может спариться с десятью самками, а неудачливому грозит целибат. После спаривания самка улетает, чтобы отложить яйца, и самец больше не встречается с ней. Жизнь успешного самца шалашника во многом напоминает жизнь Пабло Пикассо.
Таким образом, половой отбор поощряет творчество самцов шалашника: самки рассматривают шалаши как знак приспособленности — наличия интеллекта, умений, дисциплины и так далее (хорошо ведь, если потомство унаследует эти признаки). Миллер и Даттон считают, что человеческая тяга к искусству формировалась под влиянием таких же факторов. Хорошее произведение искусства трудно создать. Отличный художник умеет планировать и учиться, демонстрирует интеллект и творческие способности, а также достаточно успешен в решении элементарных жизненных проблем (пища, убежище и так далее), чтобы найти время и ресурсы для неутилитарных задач. Самкам шалашника это по вкусу, как и женщинам. Вот лозунг Ренуара: “Я пишу свои картины пенисом”.
Дарвин высказывал аналогичную догадку насчет музыки. Он предположил, что она возникла отчасти ради привлечения внимания противоположного пола. Нетрудно увидеть, чем могут впечатлить песни и танцы: сохранение ритма в течение длительного времени — практичная демонстрация ума, изобретательности, выносливости и контроля над телом (конечно, все это положительные качества мужчины). И не нужны эмпирические исследования, чтобы показать, что в наши времена успешные музыканты, от Мика Джаггера до Джошуа Белла, не испытывают особых проблем с поиском партнеров. Музыкальные способности влекут к себе, и теория полового отбора — вполне возможный вариант объяснения происхождения музыки.
Но, хотя я и согласен с Даттоном и Миллером в том, что искусство может быть демонстрацией приспособленности и что тяга к творчеству и наше удовольствие от таких произведений в определенной степени могли сформироваться под влиянием полового отбора, у этой теории есть изъяны. Она не может объяснить, например, почему нам нравится искусство.