Побуждение Ума – ПОПАДАНЕЦ. НИЩИЕ ДУХОМ, ИЛИ ИГРА В БУДУЩЕЕ (страница 1)

Побуждение Ума

ПОПАДАНЕЦ. НИЩИЕ ДУХОМ, ИЛИ ИГРА В БУДУЩЕЕ

Сцена 1. Будильник

Звонок ворвался в сон, как заноза под ноготь — резкий, металлический, неумолимый. Старый будильник, ещё бабушкин, с круглым циферблатом и двумя молоточками по железной крышке, надрывался на тумбочке, подпрыгивая от собственной ярости. Илья Ильич уже не спал. Он лежал на спине с открытыми глазами и смотрел в серый потолок, где от угла к люстре тянулась знакомая трещина — карта его собственной жизни, давно пройденная и не сулившая открытий.

Несколько секунд — или минут? — он просто лежал, не чувствуя тела. Потом сознание, нехотя, как вода в засорившуюся раковину, стало просачиваться в него отдельными предметами: вот звон, вот холодок от приоткрытой форточки, вот тяжесть на ногах. Марфа. Кошка сидела у него на щиколотках, грузная, тёплая, и смотрела жёлтыми немигающими глазами. Она не мяукала — она просто ждала, когда человек вспомнит, зачем просыпаются по утрам.

— Ну, — сказал Илья Ильич в потолок. Голос был сиплым, чужим. — Чего ты?

Марфа моргнула и, не меняя выражения морды, протянула лапу к его лицу. Когти, выпущенные ровно настолько, чтобы царапнуть, прошлись по щеке. Есть. Кормить. Вставай, лежебока.

— Зараза ты, — беззлобно произнёс он, не шевелясь.

Будильник всё звонил. Можно было бы купить новый, электронный, с приятной музыкой или пиканьем. Но он не покупал. Этот, бабушкин, был надёжным. Илья Ильич привык к его злости. Привык к тому, как резко, без предупреждения, он выбрасывает его из небытия в это — в утро, в работу, в пустоту. Менять привычки было страшнее, чем терпеть звон. Страшнее? Или просто лень. Он и сам не разобрал бы.

Правая рука сама, без команды, нащупала кнопку на макушке будильника, надавила. Тишина упала на уши ватой, но тотчас же заполнилась другими звуками: шорох шин по мокрому асфальту за окном, мерное гудение лифта в подъезде, далёкий, приглушённый бетоном голос женщины, кричавшей на ребёнка. Жизнь за стеной. Чужая, громкая.

Он сел. Рывком, которого сам от себя не ожидал, и замер, свесив ноги с кровати. Холодный линолеум неприятно, по-осеннему, лизнул ступни. Илья Ильич уставился на свои ноги. Бледные, худые, с длинными пальцами и пожелтевшими ногтями — ноги человека, который целыми днями сидит. «Куда ты идёшь?» — подумал он вдруг, глядя на них, как на что-то постороннее. Мысль была негромкой, вялой, но отчего-то липкой, как паутина на лицо.

Куда я иду? Куда я вообще иду, Господи?

Вопрос повис в воздухе, смешался с запахом пыли от старого ковра на стене, с серым светом, сочившимся сквозь немытое окно. За окном было то, что называется «осеннее петербургское утро» — низкое небо, мокрый асфальт, фанатично-красный свет светофора на перекрёстке. Всё это он видел тысячу раз. Всё это было им самим — давно знакомым, нерадостным, но привычным.

Марфа спрыгнула с кровати, подошла к пустой миске на кухне, которая виднелась из-за угла, и села рядом, демонстративно повернувшись к нему спиной. Спина у неё была толстая, ленивая, и вся эта поза говорила: «Делай что хочешь. Я здесь ни при чём. Но если ты, конечно, не встанешь и не насыплешь... Впрочем, мне всё равно».

Илья Ильич вздохнул. Пальцы ног поджались, пытаясь нащупать тапки. Вставать было не просто трудно — вставать было бессмысленно. Но механизм, заведённый годами, уже включился: сейчас он встанет, дойдёт до кухни, насыплет Марфе корма, поставит чайник, потом умоется, оденется, выйдет... И так каждый день. И завтра так. И послезавтра.

Он посмотрел на свои ступни ещё раз. Они казались чужими, не его. Ногами куда-то идти. А куда? Зачем?

— Эх, — сказал он вслух, неизвестно к кому обращаясь. То ли к Марфе, то ли к ногам, то ли к тому, кто, может быть, слышал этот тихий утренний вопрос в промозглой пустоте спального района.

Тапки нашлись. Левый, правый. Холод линолеума сменился засаленным теплом старой кожи. Механизм щёлкнул, завёлся. Илья Ильич встал и, чуть сутулясь, пошёл на кухню — кормить кошку, потому что это было единственное действие, не требующее ответа на вопрос «зачем».

Сцена 2. Завтрак

Чайник закипел и выключился с привычным металлическим щелчком. Илья Ильич стоял у плиты и смотрел, как в маленькой кастрюльке бьётся о стенки яйцо — вода бурлила, яйцо послушно каталось, и в этом движении была какая-то тупая правильность. Он засекал время по часам на микроволновке: семь минут. Всегда семь. Бабушка учила: чтобы яйцо было всмятку, надо семь минут. Бабушка умерла десять лет назад, а яйцо всё варилось семь минут. Механизм.

Он выключил газ, слил воду, положил яйцо в фарфоровую подставку — тоже бабушкину, с оббитым краем и золотистым ободком. Достал хлеб из пакета, отрезал два ломтя. Нож тупой, крошит. Можно было бы наточить. Можно было бы купить новый. Но этот — привычный, рука знает его вес.

Телевизор работал сам по себе. Илья Ильич включил его, когда вошёл на кухню, движением, не требующим участия мозга — палец нажал кнопку, экран моргнул, заговорил. Теперь из маленького ящика в углу лился бодрый, уверенный голос. Диктор, женщина с идеальной укладкой и зубами, которые никогда не болели, сообщала:

— ...позитивная динамика сохраняется второй квартал подряд. Эксперты связывают это с успешной реализацией стратегии устойчивого роста. В 2026 году Россия уверенно входит в пятёрку...

Илья Ильич намазывал масло на хлеб. Масло было холодное, ложилось неровно, рвало мякиш. Он слушал голос и не слышал его. Слова текли мимо, как вода по стеклу. "Рост", "устойчивость", "пятёрка" — звуки, собранные в предложения, которые ничего не значили здесь, на этой кухне, где пахло старым линолеумом и кошачьей едой.

— ...по прогнозам аналитиков, уровень жизни продолжит повышаться...

Он сел на табуретку. Табуретка скрипнула — жалобно, устало, как скрипят старые люди, когда встают. Яйцо в подставке смотрело на него белым немигающим глазом. Илья Ильич чистил его, снимая скорлупу мелкими кусочками. Плёнка отходила плохо, прилипала к белку. Он думал о том, что яйцо переварено. Или не доварено? Он уже не помнил, каким оно должно быть. Просто жевал.

Вкуса не было. Вообще. Хлеб, яйцо, масло — что-то попадало в рот, двигалось языком, проглатывалось. Тело делало своё дело, пока голос из телевизора обещал ему прекрасное будущее, которое уже наступило. Где-то там, за стенами этой кухни, люди жили лучше, богаче, счастливее. Эксперты сказали. А здесь, в Купчино, за окном было серо, и яйцо было безвкусным, и кошка тёрлась о ноги, напоминая, что она — единственная, кто ждёт от него чего-то реального.

Марфа мяукнула. Коротко, требовательно. Илья Ильич посмотрел вниз: толстый серый бок тёрся о его щиколотку, хвост стоял трубой, жёлтые глаза смотрели на холодильник. Там, в холодильнике, стоял пакет с молоком. Он купил его вчера, потому что Марфа любит молоко. Не потому что она нуждается — корм у неё есть, — а потому что любит. Это было единственное, что имело значение.

Он встал, достал пакет, налил в плошку. Марфа сразу ткнулась мордой, застучала языком. Илья Ильич смотрел, как она пьёт. Маленькие розовые уши шевелились, на носу повисла белая капля. Кошка была живая. Она хотела молока, она пила его, и для неё это было сейчас самым главным в мире.

— Пей, — тихо сказал он. — Пей, дура.

Вернулся к столу. Чай остыл. Он пил его чёрным, без сахара, просто чтобы налить в себя что-то тёплое. Телевизор вещал о новых технологиях, о цифровизации, о том, как прекрасно жить в 2026 году, когда всё у тебя под рукой. Илья Ильич смотрел в окно. Небо висело низко, плотно, как ватное одеяло, которым накрыли город, чтобы он не дышал. Серое. Тёплое. Удушливое.

"Вот так и живём, — подумал он без горечи, просто отмечая факт. — Жуём, спим, работаем. А душа? А душа, видно, в командировке. Или вообще уволилась".

Он допил чай, сполоснул чашку, поставил в сушку. Марфа, налакавшись молока, уже сидела на подоконнике и умывалась, равнодушная к его мыслям, к новостям, к серому небу. Она была сыта. Она была довольна. Илья Ильич посмотрел на часы на телефоне. Пора было собираться. Механизм работал дальше, независимо от того, уволилась душа или просто взяла отпуск за свой счёт.

Сцена 3. Ванная

Из крана капало. Капля собиралась медленно, набухала на носике, дрожала и срывалась в раковину с равномерной, издевательской периодичностью. Илья Ильич стоял перед зеркалом и не узнавал себя.

Он видел это лицо каждое утро в течение сорока двух лет, но сегодня оно было особенно чужим. Кафель за спиной, старый, с трещинами и желтизной по швам, напоминал больничный — здесь лечили зубы? Нет, здесь просто жили. Здесь жил он. И это существо с серой кожей, мешками под глазами и небритой щетиной, торчащей редкими седыми волосками, называло себя Ильёй Ильичом.

Он смотрел в глаза. В собственные глаза. Серо-голубые, выцветшие, с красными прожилками у белков. В них не было злости, не было радости, не было даже горя — было что-то похожее на выжидательную пустоту. Как в комнате, которую давно покинули, но забыли выключить свет.

— Кто ты? — спросил он вслух. Голос прозвучал глухо, об стену облезлой плитки.

Тишина. Только капля: бух. Бух.

— Илья. Илья Ильич, — ответил он себе, но это было не ответом. Это было именем, ярлыком, приклеенным к телу при рождении.