Платон – Диалоги с Сократом. С комментариями и объяснениями (страница 2)

Такой переход от сочинения драм к сочинению диалогов в Афинах был ускорен деятельностью софистов, которые не просто стали записывать речи, но учить писать, упорядочивать мысли, выстраивать аргументы, структурировать речь по общим законам. Софисты, то есть учителя мудрости за плату, вместо рассмотрения структуры мироздания стали рассматривать структуру языка. Драма с ее традиционными зрелищными эффектами стала казаться слишком громоздкой и устаревшей в сравнении с тем театром споров и аргументов, который открыли софисты. Можно сказать, что софистами был создан свой, профессиональный театр языка, в котором звучание каждого слова, созвучие, игра со значениями продумывались с особой тщательностью. Диалог – это по сути кричащее высказывание в эпоху торжества софистического театра.

Сократ при всем уважении к софистам не принимал их готовность довольствоваться только готовыми языковыми построениями. Софистам казалось, что изучив, как устроен язык, сколько в нем синонимов и антонимов, они лучше разберутся в сложном устройстве мироздания и одновременно научат всех создавать правдоподобные речи. Ведь через речь можно создать иллюзию правды. Поэтому, опираясь на ораторское искусство, можно на вполне разумных основаниях переделать и политику, полагали софисты. Но Сократ видел ограничения софистики: искусственные языковые структуры и словосочетания не могут объяснить, что такое честь, что такое совесть, что такое самопожертвование или что такое настоящая любовь. Поэтому Сократ просто решил превзойти софистов остроумием: в «Федре» и других диалогах он лучше них подбирает синонимы, создает каламбуры, решает сложные интеллектуальные задачи – то есть побивает софистов их же оружием. Сократ оказывается искуснее софистов в их же искусстве: например, слово «философия», означающее любовь к мудрости и дружбу с мудростью, он превращает в диалогах «Пир» и «Федр» в основание новой теории любви. В них Сократ отождествляет любовь с познанием самых общих законов мироздания и внутренней жизни личности. Если ты любишь мудрость, значит, ты должен ее желать, вожделеть, а значит, познавать, что в мире есть не только рутина былых законов, но и особая динамика, о которой ты раньше и не мыслил. Открытие Платоном сферы чистых идей было открытием не менее масштабным, чем открытие относительности Эйнштейном или открытие бессознательных влечений Фрейдом в ХХ веке: мир вдруг оказался динамичным и страстным. И конечно, Сократ нападает на главную святыню софистов – письменные тексты, доказывая, что они не научат быть по-настоящему памятливыми, а значит, по-настоящему совестливыми.

Важно понимать, что слово диалог у нас иногда трактуется неверно – как разговор двух людей. При этом происходит смешение двух греческих слов: «диа», что значит «через, насквозь» (как в слове диаграмма или диаметр), и «дио», что значит «два» (откуда диптих или дилогия). Отсюда возникают такие странные русские слова как «триалог», разговор трех людей, хотя по-гречески это должно означать человека, сказавшего три речи или употребляющего какое-то слово в тройном смысле. Правильнее понимать «диалог» как проведение собеседника через Логос, то есть через разумные формулировки. В диалоге собеседники разговаривают для того, чтобы прийти от принятого всеми утверждения к какому-то окончательному выводу, и спорят о том, позволяет ли это утверждение сделать окончательный вывод. В диалоге «Федон» Платон показал внутреннюю структуру диалога, развив учение о знании как припоминании, как восстановлении структур ума, полученных при рождении. Как мы, например, усваивая математику, вспоминаем какие-то отвлеченные понятия, которых нет в природе (где в природе прямые линии?), но которые вложены как бы в наш ум. Подобно этому, ведя диалог, мы начинаем с общепризнанного, например, что справедливость должна относиться ко всем людям, вспоминаем природу справедливости: нельзя, прежде всего, поступать плохо по отношению к себе, а не к другим, обманывать или льстить себе.

Именно поэтому диалоги Платона и дошли до наших дней: в них не просто показано, как Сократ превзошел всех своих современников умением рассуждать, но и как устроен диалог, каковы принципы его построения. Этому взгляду на устройство диалога способствует и внешняя структура диалога, в качестве который выступает пересказ. Этот пересказ позволяет нам в конце диалога иначе взглянуть на его начало. «Федон», «Пир» и «Федр» – это пересказанные диалоги. Такой пересказ создает романное впечатление: как мы иначе видим Дон Кихота в конце второго тома или Гарри Поттера в конце седьмого тома, чем когда начинали читать, – так и сам Сократ, и поставленные Сократом вопросы звучат в конце иначе, чем в начале. В начале нам кажется, что Сократ – нелепый насмешник, который издевается в том числе и над нами, читателями, что он хитрый и наивный, чуть ли не деревенский мудрец. Но в конце мы видим, что Сократ – это великий философ и великий гражданский деятель мировой истории. Он поясняет как судьи должны видеть природу закона, как ораторы должны не потакать страстям, а аскетически относиться к слову и образу жизни, как политики должны научиться созерцать мир идей, чтобы видеть реальную динамику развития общества, а не отдельные смуты или периоды порядка. Поэтому Сократ одновременно воспевает досуг, остроумно шутя и каламбуря, и призывает к строгой аскезе и самоконтролю представителей всех профессий. Согласно Сократу, досуг нужен, чтобы научиться не доверять готовым словам и формулам, а аскеза – чтобы подружиться с Логосом, с логически выстроенным рассуждением, которое не менее, а более требовательно к тебе, чем все земные законы.

Переводчик этих диалогов Сергей Александрович Жебелёв (1867–1941) был главой петербургского, а потом и ленинградского антиковедения. Его переводы изящны и остроумны. Жебелёв хорошо чувствовал нюансы речи и изгибы рассуждения, иронию, юмор и сарказм мудрого Сократа. Интонационный профиль речи иногда устаревает, поэтому иногда у Жебелёва встречаются неудачные обороты (например, «блестящий на вид» вместо «блестящий всем своим видом», хотя Платон говорит именно не о видимости, а о подлинном божественном блеске). Есть у него и терминологические неточности, например, «багаж» в значении «военное снаряжение». Мы провели литературную обработку перевода и полную сверку с оригиналом. Благодарность и посвящение этой работы философу Оксане Александровне Штайн, Диотиме и Гипатии нашей русской философии, чье великое мастерство доверительной и парадоксальной речи больше всего помогло в составлении комментариев. В многочисленных комментариях мы поясняем, в чем состоит ирония, юмор и мудрость Сократа, реконструируем исторические контексты, чтобы эти диалоги можно было читать не с меньшим удовольствием, чем мы смотрим спектакли на современной сцене. В работе над комментариями мы в основном опирались на традицию французской деконструкции античной философии, в частности на книги Jean Bollack. La Grèce de personne: Les mots sous le mythe (Paris: Seuil, 1998) и Frédérique Ildefonse. Le multiple dans l’âme: Sur l’intériorité comme problème (Paris: Vrin, 2022).

Диалоги с Сократом

Критон

1

Сократ. Чего ты так рано пришел, Критон? Или уже не рано?

Критон. Очень рано.

Сократ. А как?

Критон. Раннее утро.

Сократ. Удивляюсь, как тюремный сторож согласился отворить тебе.

Критон. Мы с ним приятели, Сократ. Я ведь часто бываю здесь; да, кроме того, я и задобрил его.

Диалог «Критон» в ряде рукописей имеет подзаголовок «О должном», не в смысле отвлеченного нравственного долга, а в более простом смысле: что нужно делать в сложных ситуациях, как решить вопрос с наименьшими потерями. Критон был богачом, поэтому мог часто заступаться за знакомых, приходить в тюрьму с целью их выкупа. Главными чертами богача, по словам Платона, были щедрость и забота. Его стремление задобрить не обязательно означает подкуп: Критон, например, мог пообещать тюремщику заступиться за него в случае тяжбы.

Сократ. А пришел-то ты только что или давно?

Критон. Давненько.

Сократ. Так что же ты сразу не разбудил меня, а сидел возле и молчал?

Критон. Клянусь Зевсом, Сократ, я не пожелал бы сам быть в такой беде [как ты], да еще при этом не спать. А на тебя я давно с удивлением смотрю, как ты сладко спишь. Я нарочно и не будил тебя, чтобы время шло для тебя как можно приятнее. Часто и в прежнее время, в продолжение всей твоей жизни, я прославлял тебя за твой нрав, но в особенности прославляю теперь, в разразившемся теперь несчастии: как ты легко и кротко его переносишь.

Прославлял – в оригинале буквально считал счастливым: формула радости за человека, у которого все хорошо.

Сократ. Да ведь было бы бессмысленно, Критон, такому старику негодовать на то, что приходится умирать.

Критон. И другие, такие же старики, попадают в подобную же беду, однако возраст нисколько не мешает им негодовать на свою судьбу.

Сократ. Бывает. Но почему ты пришел так рано?

Критон. С тягостною вестью, Сократ, пришел я, не для тебя, как мне сдается, а для себя и всех твоих близких, с печальною, тяжелою вестью, которую, как мне кажется, перенести очень трудно.

Сократ. Что за весть? Уже не прибыл ли с Делоса тот корабль, с приходом которого я должен буду умереть?