Платон – Диалоги с Сократом. С комментариями и объяснениями (страница 4)

Критон. Не стоит.

Сократ. А стоит ли нам жить с негодным и разрушенным телом?

Критон. Никоим образом не стоит.

Сократ. А стоит ли нам жить, когда разрушено то, что несправедливость портит и чему справедливость приносит пользу? Или мы считаем менее важным, в сравнении с телом, то – чем бы оно для нас ни было, – к чему относится несправедливость и справедливость?

Согласно Сократу, справедливость принадлежит душе, а не телу, потому что включает в себя разумное суждение, к которому тело не способно. Тело различает полезное и вредное, а душа – справедливое и несправедливое.

Критон. Ни в каком случае.

Сократ. Напротив, мы ставим его выше.

Критон. Намного выше!

Сократ. Следовательно, милейший, не так-то уже следует заботиться нам о том, что о нас скажет большинство, а о том, что скажет человек, понимающий справедливое и несправедливое, – он один, да сама истина. Таким образом, в твоем утверждении неправильно прежде всего то, что ты говоришь, будто мы должны заботиться (держать в уме) о мнении большинства касательно справедливого, прекрасного, благого и того, что противоположно всему этому. «Да, – скажут нам, – но ведь большинство-то способно нас убивать».

Критон. Это тоже ясно – так говорить будут, Сократ. Правду ты говоришь.

Сократ. Но, любезнейший, то рассуждение, которое мы произвели, сдается мне, сходно с прежним. Рассуди опять вот о чем: остается ли у нас в силе или не остается то утверждение, что выше всего нужно ставить не то, чтобы жить, но чтобы хорошо жить.

Хорошая жизнь (др.-греч. «эв зен») – понятие античной этики, означающее честную и правильную жизнь, которую нельзя упрекнуть ни извне, ни изнутри, и где любые действия служат твоему же благу.

Критон. Конечно, остается.

Сократ. А остается ли в силе или не остается то утверждение, что понятия «хорошо», «прекрасно», «справедливо» – тождественны.

Критон. Остается. (…)

Далее Сократ настаивает на том, что большинство людей легкомысленны как в вопросах воспитания, так и в вопросах справедливых приговоров. Поэтому поступить несправедливо для Сократа – означает тем самым легализовать легкомыслие большинства, которое к своим бесчисленным заблуждениям и легковесным решениям еще прибавит право на несправедливость.

11

Сократ. Итак, будь внимателен! Если мы уйдем отсюда без согласия государства, причиним мы этим кому-нибудь зло, и именно тем, кому [причинять его] менее всего следует, или не причиним? И останемся ли мы при том, что признали справедливым, или не останемся?

Критон. Я не могу, Сократ, ответить на твой вопрос: я его не понимаю.

Сократ. Рассмотри его так: если бы в то время, когда мы собирались отсюда убежать, или как бы это ни называть, сюда пришли законы и все государство, подошли бы к нам и задали вопрос: «А скажи-ка мне, Сократ, что ты задумал совершить? Не замыслил ли ты тем делом, к которому приступаешь, погубить нас, законы, и все государство, поскольку это от тебя зависит? Или, ты думаешь, может еще существовать не ниспровергнутым то государство, в котором состоявшиеся судебные решения не имеют более никакой силы, но в котором частные лица делают их недействительными и уничтожают их?» Что мы скажем, Критон, на это и тому подобное? Ведь многое может сказать всякий, в том числе, в особенности, оратор, в защиту того закона, который мы губим и который повелевает, чтобы вынесенные судебные решения оставались в силе? Или мы возразим законам, что государство поступило с нами несправедливо и постановило неправильное решение? Это мы скажем или что еще?

Критон. Клянусь Зевсом, Сократ, именно это!

Государство – в оригинале «городская община». Имеется в виду не только государственный аппарат, но и все граждане полиса, как мы говорим: «государство объявило независимость», «государство приняло конституцию». Закон в речи Сократа тоже выступает как олицетворенный, значит, его вполне можно «умертвить». Поэтому философ создает огромную речь от лица законов, говоря о вещах, которые они могли бы сказать, будучи людьми.

12

Сократ. Что же если законы скажут нам на это: «Сократ, разве не было у нас с тобою условия – оставаться при тех судебных решениях, которые выносит государство?» А если бы мы пришли в удивление от этих слов, законы, пожалуй, сказали бы: «Сократ, не удивляйся тому, что мы говорим, а отвечай: ты ведь привык прибегать к вопросам и ответам. Скажи-ка, в чем обвиняешь ты нас и государство, ради чего стремишься нас погубить? Прежде всего, не мы ли породили тебя, не с нашей ли санкции твой отец взял замуж мать твою и произвел тебя на свет? Скажи, упрекаешь ли ты те из наших законов, которые относятся к браку в том, что они не хороши?» «Нет, не упрекаю, – ответил бы я. – Но, может быть, ты упрекаешь те законы, которые относятся к воспитанию и образованию родившихся на свет [детей, к тому образованию], какое ты и сам получил? Разве не хорошо распорядились те законы, которые предназначены для этого и которые повелевают твоему отцу давать тебе мусическое и гимнастическое образование?» «Хорошо, – сказал бы я. – Прекрасно! После того, как ты родился, получил воспитание и образование, можешь ли ты, прежде всего, отрицать, что ты – наше порождение и наш раб, сам ты и твои предки?

Мусическое образование – изучение основ различных наук, не только музыки и искусств, но и грамоты, счета и других дисциплин, которые можно соотнести с программой современных начальной и средней школы.

Гимнасическое образование – тренировки в гимнасиях, подготовка к военной и гражданской жизни, т. е. те занятия, которые можно соотнести с современными старшими классами школы.

Аргумент Сократа в этом рассуждении состоит в том, что если понимать государство как большое домашнее хозяйство, следуя отстаиваемой философом воспитательной программе, когда образование открыто и доступно всем, то в этом хозяйстве граждане, не имеющие особых заслуг, должны быть как домашние рабы. Здесь борьба Сократа за равенство приводит, с большой долей скепсиса, к переносу на государство представлений о доме, где большинство домашних – рабы.

Если это так, неужели ты думаешь, что ты имеешь право равняться с нами и что в том, как мы собираемся поступить с тобою, ты находишь справедливым нам противодействовать? Или, ты думаешь, что если бы у тебя был отец и господин, ты по отношению к ним не считал бы себя равноправным, так что, если бы ты потерпел от них что-либо, то не мог бы им в этом оказывать противодействие, ни отвечать на брань бранью, ни побоями на побои, и многое тому подобное. А с отечеством и с законами тебе дозволено будет все это, так что если мы, находя это справедливым, собираемся тебя погубить, то и ты собираешься нас, законы и отечество [также, со своей стороны], погубить, настолько ты в силах, и, поступая так, будешь утверждать, что поступаешь справедливо, ты, который поистине заботишься о добродетели? Или ты уже настолько мудр, что не замечаешь, что отечество ценнее и отца, и матери, и прочих предков; что оно более почтенно, более свято, имеет большее значение и у богов, и у имеющих разум людей; что его, когда оно гневается, следует почитать, ему подчиняться, ему угождать более, чем отцу; [что нужно либо отечество] вразумлять, либо исполнять то, что оно повелевает; [что нужно] претерпевать, если оно повелевает что-либо претерпевать, со спокойствием – будь это физическое наказание или тюрьма, пошлет ли оно на войну, на раны, на смерть, – все это нужно исполнять; и что все это справедливо, и что не следует уступать врагу, бежать от него, бросать свой строй; но что и на войне, и на суде, и повсюду должно исполнять то, что государство и отечество прикажет; или же нужно вразумлять его там, где этого требует справедливость; применять же насилие над матерью или отцом нечестиво – тем в значительно большей степени это нечестиво в отношении к отечеству?» Что скажем мы на это, Критон? Правду говорят законы или нет?

Критон. По-моему, правду.

13

Сократ. «Вот и рассмотри, Сократ – скажут, пожалуй, законы, – правду ли мы говорим, что ты собираешься теперь поступить с нами несправедливо. В самом деле: мы тебя породили, выкормили, воспитали, наделили тебя и всех прочих граждан всем прекрасным, чем способны были наделить; и вместе с тем мы ведь всякому желающему из афинян, после того как он подвергся докимасии и познакомился с государственными делами и с нами, законами, предоставляем возможность поступить таким образом: кому мы не нравимся, тот может взять свое имущество и уйти куда ему угодно.

Докимасия – испытание по достижении совершеннолетия, после которого полноправный гражданин получал доступ к государственным должностям.

И ни один из нас, законов, не препятствует и не запрещает желающему из вас отправиться в колонию, если мы и государство ему не нравимся; и если он хочет переселиться куда-либо в другое место, он может идти туда, куда ему угодно, взяв свое имущество. О том же, кто из вас останется, видя, как мы судим в наших судах, как мы во всем прочем управляем государством, – о том мы уже говорим, что он заключил с нами соглашение на деле исполнять все то, что мы приказываем; и о том, кто нам не повинуется, мы говорим, что он втройне поступает несправедливо: он не повинуется нам, своим родителям; не повинуется нам, своим воспитателям; он, заключив с нами соглашение, что будет повиноваться нам, не повинуется и не вразумляет нас, если в чем мы поступаем нехорошо. Хотя мы и предлагаем, а не грубо приказываем исполнять то, что мы приказываем, но предоставляем ему на выбор одно из двух – либо вразумлять нас, либо исполнять наши приказания, – он не делает ни того, ни другого».