Платон Тишин – Писатель и ритуалы. Почему левая бровь так важна (страница 6)

Теперь я всегда останавливаюсь в середине сцены, в середине диалога, иногда даже в середине слова (хотя это сложнее, потому что потом приходится вспоминать, какое слово я собирался написать, и иногда выходит чушь вроде «он подошёл к двери и... ние» – привет, корни «двер-» и «-ние» не сочетаются, но мозг достраивает). На следующее утро я вижу этот оборванный кусок, и моя перфекционистская натура, не выносящая незавершённости, буквально заставляет меня дописать его. А раз я уже написал одно слово – я могу написать и второе. И третье. И вот я уже в потоке, и утренняя инерция осталась где-то позади, вместе с невыпитой чашкой кофе и непрочитанными новостями.

Почему же эта техника не стала популярнее? Потому что она противоречит нашему воспитанию. Нас с детства учили доводить дело до конца. Не оставлять недоделок. Собрать портфель с вечера, но домашнее задание сделать до конца. До точки. До запятой. До последней страницы. Хемингуэй перевернул эту логику. Он сказал: «Оставьте немного на потом. Оставьте так, чтобы вам интересно было вернуться». И это работает, особенно для тех, кто страдает от синдрома чистого листа. Потому что чистый лист – это не незаконченное предложение. Это зияющая пустота, которая пугает. А незаконченное предложение – это приглашение к диалогу. Это открытая дверь, а не глухая стена.

Что ещё мы можем взять у Хемингуэя?

Первое: утро – лучшее время для письма (не для всех, но для многих). Исследования показывают, что префронтальная кора – та самая часть мозга, которая отвечает за самодисциплину и сложные когнитивные задачи – наиболее активна в первые часы после пробуждения. Потом она устаёт, отвлекается и требует вознаграждения в виде дофаминовых ловушек (соцсети, новости, видео с котами). Хемингуэй это чувствовал интуитивно. Он писал с шести до обеда, а после обеда отдыхал, читал, отвечал на письма, пил (да, пил, но только после работы, и не так много, как в легендах). Правда, его знаменитый «Мохито» был вечерним напитком, а не утренним допингом.

Но если вы сова, а не жаворонок – не страшно. Хемингуэй просто взял своё лучшее время. Ваше лучшее время может быть в десять вечера, когда дом затихает, а дети наконец-то уснули и не требуют показать фокус с монеткой. Главное – найти это время и защищать его от вторжений.

Второе: работа стоя. Это не для всех. Я пробовал. Мои колени сказали мне что-то непечатное на четвёртый день эксперимента. Но есть люди, которые успешно пишут стоя. Говорят, что это улучшает кровообращение, держит в тонусе и не даёт расслабиться настолько, чтобы начать проверять почту. Плюс стоя вы быстрее устаёте, но, в отличие от сидения, усталость стоя – это усталость ног, а не спины, и она проходит быстрее. Если вы решите попробовать – возьмите конторку регулируемой высоты. Не повторяйте мою ошибку: я сначала поставил коробку на стол, потом уронил ноутбук, потом полдня ловил данные с жесткого диска. Не надо так.

Третье: карандаш вместо клавиатуры. Это звучит архаично, но в этом есть своя магия. Во-первых, карандаш нельзя стереть мгновенно. Вы не можете нажать Backspace и заставить ошибку исчезнуть. Вам нужно либо аккуратно стирать (что заметно и оставляет след), либо перечёркивать. Это приучает вас к мысли, что первый черновик может быть неидеальным. Во-вторых, карандаш (особенно мягкий) скользит по бумаге иначе, чем ручка. Замечали, как по-разному пишутся слова «любовь» и «смерть» в зависимости от инструмента? Карандаш даёт ощущение временности, эскизности, черновичности. А это освобождает от перфекционизма. Я иногда пишу отдельные сцены карандашом в блокноте. Не потому, что я ретроград, а потому, что после этого перепечатывать текст в ноутбук – это уже редактура первого уровня. Ты перечитываешь, перепечатываешь, правишь на ходу. Двойная польза.

В общем, Хемингуэй оставил нам не только «Старика и море», но и рабочий инструментарий. Бери и пользуйся. С поправкой на ваши колени, ваши хронотипы и вашу любовь или нелюбовь к карандашам марки «Blackwing 602» (которые, кстати, до сих пор выпускаются, и они прекрасны, но стоят как пакет гречки с икрой).

Оноре де Бальзак: 50 чашек кофе в день и вопрос о цене гениальности

Оноре де Бальзак – это человек-монумент. Не только потому что он написал «Человеческую комедию» – цикл из почти сотни романов, повестей и рассказов, связанных общими персонажами, что по тем временам было революционно, а по нынешним – самоубийственно. А потому что он писал так, как будто дьявол гнался за ним по пятам. Он писал по 15-18 часов в сутки. Он переписывал главы по десять-пятнадцать раз. Он правил гранки так, что наборщики проклинали его на чём свет стоит и требовали доплату за вредность. И всё это – на потоке кофеина, который убил бы лошадь средних размеров.

Бальзак выпивал до пятидесяти чашек кофе в день. Пятьдесят. Давайте представим. Это примерно 5-6 литров крепчайшего, чёрного, сваренного без сахара кофе. Это не тот капучино, который вы пьёте в кофейне с книжкой. Это концентрированный яд, который Бальзак называл «своим топливом» и который он употреблял в чистом виде, без молока, без сахара, без пощады к собственному организму.

Он не пил кофе залпом. Он выработал целую систему. Утром – первой чашкой кофе он запускал механизм. Потом, через час – второй, которая переключала передачу. Днём – три-четыре чашки подряд, чтобы не заснуть за столом. Вечером – самые крепкие сорта, которые он заказывал специально из Аравии и которые готовил на холодной воде, настаивая сутки, чтобы получить максимальную концентрацию кофеина. Он менял сорта кофе, потому что организм привыкал и переставал реагировать. Он молол зёрна вручную, считая, что это часть ритуала, что запах свежемолотого кофе помогает ему настроиться на работу.

И это срабатывало. Бальзак написал девяносто один роман и множество повестей. Он создал более двух тысяч персонажей. Он работал как проклятый (и умер в 51 год, что, вероятно, связано с образом жизни, хотя прямых доказательств влияния кофе на его смерть нет – он умер от гипертрофии сердца, осложнённой гангреной ноги, но пятидесятилетний мужчина с больным сердцем и гангреной, который пьёт пятьдесят чашек кофе в день – это, согласитесь, клиническая картина, вызывающая вопросы у любого врача).

Так чему же нас может научить Бальзак, кроме того, что не надо пить пятьдесят чашек кофе в день, даже если очень хочется закончить роман к издательскому дедлайну?

Первое: стимуляторы – это оружие, которое стреляет в обе стороны. Бальзак использовал кофе для того, чтобы обманывать свой организм, заставлять его работать больше, чем ему хотелось. Это сработало для одного романа, для двух, для десяти. А потом организм сказал «сдаюсь». Важно понимать: здоровье – это ресурс, который не бесконечен. Вы можете использовать кофе (или чай, или что-то ещё, кроме запрещённых веществ, о которых мы не будем говорить, потому что это книга не про то) как часть ритуала. Одна чашка утром, вторая после обеда – пожалуйста. Пятьдесят – это уже не ритуал, это лабораторный эксперимент над собой, и этический комитет его не одобрил бы.

Второе: иногда гениальность – это просто одержимость, облечённая в форму. Бальзак не был магическим творцом, которому музы спускали тексты с небес. Он был трудоголиком, который переписывал одну и ту же сцену двадцать раз, потому что ему казалось, что она звучит недостаточно хорошо. Это не талант. Это дисциплина, подогретая кофеином и отчаянием. И эту дисциплину можно взять на вооружение. Не в объёме Бальзака (потому что у вас, вероятно, есть жизнь, семья и хотя бы восемь часов сна, которые вы не готовы отдавать работе), а в принципе: писать каждый день, переписывать, править, не жалеть написанное. Бальзак научил меня не бояться уничтожать написанное. Если нужно переписать главу заново – я переписываю. Не потому что я Бальзак, а потому что Бальзак доказал: плохой текст можно исправить. Отсутствие текста – нельзя.

Третье: ритуал может меняться в зависимости от обстоятельств. Бальзак не всегда пил пятьдесят чашек. Он начинал с двадцати. Потом увеличил до тридцати. Потом до пятидесяти, когда работа была особенно интенсивной. У него была градация. Если роман «шёл легко», он снижал дозу. Если работа «буксовала» – повышал. Это не здоровый подход, но идея адаптации ритуала под ситуацию – здравая. У вас могут быть «лёгкие дни» и «тяжёлые дни». Ритуал не должен быть монолитным. Он может включать разные элементы, если вы чувствуете, что сегодня нужна поддержка потяжелее, а завтра – полегче.

Помню, как я пытался повторить бальзаковский метод на своей шкуре. Нет, я не стал пить пятьдесят чашек кофе (я люблю себя, спасибо). Но я решил, что буду работать по 15 часов в день, как Бальзак. «Если он мог, почему я не могу?» – подумал я с высокомерием неофита. Результат: через три дня я написал ровно на 20% больше, чем обычно, но при этом моя продуктивность на четвёртый день упала до нуля. Я сидел перед ноутбуком с красными глазами, трясущимися руками и пустой головой. Потом я ещё три дня отходил: спал по двенадцать часов, пил ромашковый чай и смотрел дурацкие сериалы, не в силах связать два слова.

Вывод: Бальзак был сверхчеловеком или самоубийцей. Я – ни то, ни другое. Вы, скорее всего, тоже. Поэтому оставим Бальзаку его кофе, а себе возьмём только принцип дисциплины и готовности переписывать. Плюс – как вариант – кофе по утрам, но одну чашку, с молоком и сахаром, потому что жизнь слишком коротка, чтобы пить горькую бурду без наслаждения.