Платон Тишин – Писатель и ритуалы. Почему левая бровь так важна (страница 8)

Это, друзья мои, уже не ритуал. Это тирания. Вы стали заложником собственной привычки. Вы создали себе кумира из ткани (или керамики, или пластика) и теперь приносите ему жертвы в виде потраченного времени и нервов.

Как отличить полезный якорь от вредной зависимости?

Задайте себе простой вопрос: можете ли вы написать хотя бы абзац без этого атрибута?

Если ответ «да» – вы в порядке. Атрибут помогает, но не управляет вами.

Если ответ «нет» – вы в ловушке. Атрибут управляет вами. Вы – раб зелёной ручки или счастливых носков.

Я сам был рабом. Моей слабостью была кружка. Не просто кружка, а конкретная – синяя, с отколотым кусочком эмали на дне, купленная в Берлине в 2014 году на блошином рынке за три евро. В ней был идеальный объём – 350 миллилитров. Идеальная форма – чуть расширяющаяся кверху, чтобы удобно было держать. Идеальная ручка – без заусенцев. Идеальное прошлое – столько воспоминаний, столько написанных страниц, столько утренних кофе, когда мир ещё спал, а я уже боролся с абзацем.

Я пил кофе только из этой кружки. Только из неё. Если кружка была немытой – я мыл её, даже если в очереди стояли другие, совершенно чистые кружки. Если кружка была в посудомойке – я лез в посудомойку, рискуя порезаться о ножи, и доставал её. Если кружка разбилась – я чуть не плакал, собирая осколки и думая, что жизнь кончена, а роман не дописан.

Однажды я поехал в писательскую резиденцию (да, такое бывает, это когда группу писателей отправляют в лес, кормят три раза в день и не дают сбежать до окончания смены). Я забыл кружку дома. Выяснил это только вечером первого дня, когда открыл чемодан в поисках спасительной синевы. Её не было. Я впал в панику. Я обошёл всех коллег (писатели – народ запасливый, у каждого есть запасная кружка). Мне предлагали кружки всех цветов и размеров: белую с надписью «World's Best Dad» (Лучший в мире папа), чёрную с Че Геварой, прозрачную с двойными стенками, глиняную ручной работы, напоминающую утку. Я отказывался. Мне нужна была моя. Синяя. С отколотым кусочком.

Первый день резиденции я не написал ничего. Второй день я написал полстраницы, но получилось так плохо, что я удалил её, мрачно глядя на чужую кружку с Че Геварой (который, кстати, имел наглость улыбаться, как будто издевался). Третий день я сдался. Я позвонил жене и попросил срочно прислать кружку экспресс-почтой. Жена, которая уже привыкла к моим странностям после истории с тапками, даже не спросила, зачем. Она просто сказала: «Ты дурак, но я тебя люблю». И отправила.

Кружка пришла на четвёртый день. Я написал за оставшиеся два дня резиденции двадцать страниц. Чистовика, не черновика. Хорошего текста, которым я горжусь до сих пор.

И вы знаете, что я понял? Что я идиот. Не потому что пользуюсь ритуалами. А потому что позволил одному ритуалу взять надо мной верх. Моя кружка не помогала мне писать. Она была предлогом не писать. Мой мозг использовал отсутствие кружки как легальный, одобренный «высшими силами» способ избежать работы. «Кружки нет, – говорил мозг, – условия не выполнены, мы свободны. Можем смотреть сериалы, есть печенье и чувствовать себя правыми, потому что ну нет же кружки, что поделать».

Ловушка захлопнулась. И я, как мышь, которая бегает по кругу в поисках сыра, бегал по кругу в поисках своей синей кружки, не замечая, что сыр (то есть работа) уже давно на столе, просто я не хочу его есть без правильной посуды.

Что я сделал после этого инцидента? Я провёл деритуализацию. Я заставил себя писать из разных кружек. Каждый день – новая. Изначально было трудно. Рука не слушалась. Кофе казался безвкусным. Текст выходил механическим, без души. Но я продолжал. Через две недели мозг понял, что кружка – не главное. Главное – сам акт письма. Теперь я могу писать из любой кружки. Даже из пластикового стаканчика из кофейного автомата. Даже из банки. Даже из горла, если очень хочется пить, а кружки нет.

Но я не отказался от кружки полностью. Синяя, с отколотым кусочком, до сих пор со мной. Я пью из неё по утрам. Но если её нет – я пью из другой. Потому что ритуал – это моя опора, а не тюрьма.

Вот вам, кстати, клинический тест на ритуальную зависимость. Попробуйте написать без вашего «священного атрибута». Один раз. Всего один абзац. Если у вас получится – вы здоровы, ваш ритуал в порядке. Если не получится – вы в зоне риска. Если вы отказываетесь даже пробовать, потому что «это бессмысленно и ничего не выйдет» – вы уже в глубокой зависимости, и вам срочно нужна деритуализация. Проведите её, как я. Поменяйте ручку, кружку, стул, время, место. Посмотрите, что случится. Скорее всего, вы выживете. И напишете. А может быть, даже напишете лучше, потому что исчезнет напряжение «всё должно быть идеально».

Ложный перфекционизм («сначала протру стол, потом наточу 14 карандашей»)

Второй антиритуал, который я называю ложным перфекционизмом, ещё более коварен, чем зависимость от атрибутов. Потому что он маскируется под добродетель. Он надевает маску «высоких стандартов» и «уважения к работе». Он говорит: «Нельзя же писать в грязи, верно? Нельзя же начинать с неподготовленного места, верно? Нужно, чтобы всё было идеально, тогда и текст получится идеальным».

Звучит разумно, правда? Пока вы не присмотритесь.

Ложный перфекционизм – это когда подготовка к работе становится самой работой. Когда вы тратите часы на то, что должно занимать минуты. Когда вы нарезаете круги вокруг чистого листа, вместо того чтобы прыгнуть в воду.

Самые распространённые формы ложного перфекционизма в писательской среде:

Бесконечная уборка стола. Протирание пыли, раскладывание бумаг по цветам, выравнивание ручек под прямым углом к ноутбуку. Можно потратить час, делая стол «идеальным», а потом обнаружить, что на письмо не осталось ни сил, ни времени.

Точение карандашей. Даже если вы пишете на компьютере, у вас найдётся десяток карандашей (вдруг пригодится для заметок на полях, для рисования схем, для подчёркивания важного в распечатках). И каждый карандаш нужно наточить идеально. Острым. Не сломанным грифелем. И желательно все семнадцать. Потому что «вдруг один затупится в процессе».

Настройка рабочей среды. Регулировка высоты стула. Регулировка яркости монитора. Выбор фоновой музыки (плейлист должен быть идеальным, ни одного лишнего трека). Настройка шумоподавления. Проверка работы интернета (хотя лучше бы его отключить, но вдруг пригодится для справки?). Это может длиться часами. Днями. Неделями.

Чтение «для вдохновения». Перед тем как писать, нужно прочитать что-то хорошее. Классику. Современников. Свои старые тексты. «Для вдохновения». И вы читаете. Час. Два. Весь день. Вы вдохновляетесь до такой степени, что у вас уже нет сил на собственное творчество. Зато вы прочитали отличный роман. Но не написали ни строчки.

Поиск идеального времени. «Сегодня не то настроение», «утро не задалось», «луна в огненном знаке зодиака, это не для прозы», «сначала нужно сделать зарядку, потом помедитировать, потом выпить смузи, потом ещё что-нибудь, а потом – писать». Идеальное время так и не наступает. Оно всегда завтра. Или вчера. Или никогда.

Я сам грешил этой ерундой в начале писательского пути. Моим любимым ритуалом было мытьё посуды. Да-да. Я говорил себе: «Перед тем как сесть за роман, нужно навести порядок на кухне. Иначе мысли будут заняты немытой тарелкой, и текст не получится». Я мыл посуду. Часа полтора. До блеска. Со специальным средством, с губкой с жёсткой и мягкой стороной. Потом я вытирал стол. Потом раскладывал продукты по полкам. Потом мыл раковину. Потом натирал смеситель до зеркального блеска. Потом я садился за ноутбук, смотрел на чистый лист и... ничего не писал. Потому что на самом деле я мыл посуду не для того, чтобы создать идеальные условия. Я мыл посуду, чтобы не писать. Это была прокрастинация, обёрнутая в фантик «перфекционизма» и «порядок прежде всего».

В один прекрасный день (не такой уж прекрасный, честно говоря) я осознал эту уловку. Я поймал себя на том, что стою перед раковиной, тру тарелку, которая уже и так чистая, и думаю не о сюжете романа, а о том, что хорошо бы ещё и холодильник разморозить, потому что там скопился лёд, а лёд – это символ хаоса, а хаос в холодильнике – это хаос в голове, а хаос в голове – это отсутствие текста, а отсутствие текста – это... Стоп.

Я выключил воду. Вытер руки. Сел за ноутбук. И заставил себя написать одну фразу. Любую. «Было темно». Это была первая фраза. Потом вторая: «Дождь стучал по крыше». Потом третья. Потом четвёртая. Через десять минут я уже писал сцену, в которой появлялся персонаж, которого раньше не планировал, но он оказался кстати. Грязная посуда так и осталась в раковине до вечера. И ничего страшного не случилось. Никто не умер от того, что тарелка не была вымыта сию секунду. Зато я написал три страницы. Три страницы, которых не было бы, если бы я продолжал мыть посуду.

С тех пор я установил для себя железное правило: никакой уборки до письма. Вообще никакой. Даже если стол завален бумагами, даже если на клавиатуру упала крошка, даже если в комнате бардак, который мама не узнала бы. Письмо – сначала. Уборка – потом. Или не потом. Или никогда. Потому что, честно говоря, писателю не нужен стерильный стол. Писателю нужен написанный текст.