Платон Тишин – Писатель и ритуалы. Почему левая бровь так важна (страница 3)

Вот как это работает у меня с моими ужасными тапками. Я надеваю их только для письма. Только. Для. Письма. Я не хожу в них на кухню (опасно, можно поскользнуться на пролитом масле). Я не гуляю в них на улице (меня бы забрали санитары с обаятельными улыбками). Я даже не ношу их, когда читаю, хотя чтение – тоже важная часть писательской работы. Тапки – якорь. Как только мои ноги находят привычные протёртые дыры – мозг получает сигнал: «Включена запись. Камера, мотор, начали».

Однажды, как я уже рассказывал во введении, я забыл тапки взять в командировку. И не мог писать четыре дня. Четыре! Я пробовал всё: надевал другие тапки (нет, не те), ходил босиком (слишком холодно для продуктивности), надевал носки и воображал, что это тапки (воображение подвело). Рефлекс не срабатывал. Зелёный свет не загорался. Павлов бы покачал головой с укоризной и, возможно, написал бы гневную статью о том, что писатели – плохой материал для экспериментов, потому что слишком много курят и слишком мало слушаются.

Позже я прочитал, что условные рефлексы имеют свойство угасать, если их не подкреплять. Но тут была не эта ситуация. Просто я нарушил связь «тапки – письмо», и мой мозг, как честный служащий ГАИ, не пропустил меня на творческую трассу без положенного талона. Пришлось просить жену выслать тапки экспресс-почтой. Она вздохнула, назвала меня «тапкоголиком» (новое слово в моём словаре) и отправила.

Кстати, с тех пор я заказал вторую пару таких же тапок. Нашёл на сайте рукодельницы, которая делает их на заказ по бабушкиным лекалам. Теперь у меня есть «рабочие тапки» и «выездные тапки» для командировок. Я чувствую себя Джеймсом Бондом, только вместо галстука-удавки у меня носки с оленями, а вместо кейса с оружием – ноутбук и запасные тапки. Жизнь удалась.

Первый кит: защита от хаоса (дети, жена, звонок из банка – ритуал строит форт)

Третий кит, возможно, самый важный, особенно если вы не живёте в уединённой башне из слоновой кости, куда не доносятся звуки внешнего мира. А вы не живёте. Давайте будем честными: вы, скорее всего, живёте в обычной квартире или доме, где есть другие люди (или, что хуже, кошки, которые решают, что ваша клавиатура – это идеальное место для послеобеденного сна). У вас звонит телефон. Вам приходят сообщения. Кто-то из домашних включает телевизор. Кто-то из домашних выключает ваш роутер, потому что «слишком много сидишь в этом интернете». Сосед сверху начинает сверлить ровно в тот момент, когда у вас родилась великолепная фраза, вторая после «Свет мой, зеркальце, скажи». Ребёнок просит помочь с домашним заданием по математике, и вы, взрослый человек, вдруг с ужасом понимаете, что не помните, как решать задачи на движение, хотя когда-то получали пятёрки.

Хаос. Абсолютная, тотальная, неумолимая энтропия.

Ритуал – это ваш форт. Помните, как в детстве вы строили крепости из подушек и одеял? Это был маленький, шаткий, но ваш собственный мир, куда не мог проникнуть взрослый с его глупыми правилами «пора спать» и «выключи свет». Ритуал делает то же самое, только без подушек (хотя, если подушки помогают – кто против? Я не буду).

Когда вы выполняете ритуал, вы говорите миру и, что важнее, окружающим вас людям: «Стоп. Красная линия. Я сейчас вхожу в режим, который нельзя прерывать без крайней необходимости. Не крайней необходимости, а крайней. Если дом не горит, если никто не истекает кровью, если кошка не родила трёхглавого котёнка – отстаньте от меня на ближайшие два часа».

Конечно, мир не всегда слушается. Дети не понимают слова «ритуал» (и слава богу, а то пришлось бы объяснять, что это не игра в индейцев). Жена/муж/партнёр могут не разделять вашей страсти к священнодействию. Начальник, если вы работаете в офисе, вообще не в курсе ваших писательских амбиций и звонит именно тогда, когда вы настроились на лирическое отступление о смысле бытия. И ваше собственное отношение к ритуалу меняет внутреннее состояние. Вы надели тапки. Вы налили кофе. Вы произнесли заклинание «ну, погнали». И даже если в этот момент кто-то ворвётся в комнату с вопросом «а где мой синий носок?», вы уже внутри. Вы уже в форте. Вас сложнее выбить из колеи, потому что вы прошли ритуал, а ритуал – это броня.

Я проверял на себе. Когда-то давно, в эпоху, когда мои дети были маленькими, а моя нервная система – перетянутой струной, я пытался писать без ритуала. Просто садился и начинал. Каждый раз это было как прыжок в ледяную воду без разбега. Я садился, смотрел на чистый лист, и в этот момент кто-то из глубины квартиры кричал «Пааааап!». И я срывался. Потому что у меня не было форта. Я был голым и уязвимым перед лицом хаоса.

Когда же я ввёл ритуал (тогда это были ещё не тапки, а наушники и конкретный плейлист, который включал ровно на три минуты, пока я делал дыхательное упражнение), ситуация изменилась. Дети могли кричать. Жена могла задавать вопросы, где лежит тот самый синий носок (кстати, он нашёлся под диваном, и это был не мой носок). Мир мог рушиться. Но я уже был в наушниках. Я уже дышал по схеме «вдох-задержка-выдох». Мой мозг уже переключился в режим «писатель» и игнорировал внешние раздражители с эффективностью, которой мог бы позавидовать картезианский дуалист, отделивший душу от тела.

Позже я вычитал, что этот эффект называется «когнитивная защита» или, если по-научному, «снижение латерального торможения в дорсолатеральной префронтальной коре». Но звучит слишком умно для книги, которая обещала быть весёлой. Поэтому давайте просто называть это Форт Ритуал. Звучит как кино про супергероев. В котором главный герой – вы. И ваше супероружие – чашка кофе и дырявые тапки.

А теперь, дорогой читатель, давайте перейдём к самой болезненной части этой главы. Я обещал честность, и вы её получите. Даже если эта честность выставляет меня в дурацком свете (а я, признаться, в дурацком свете выгляжу довольно органично, как старая лампа с абажуром в виде совы).

Был период в моей жизни, когда я решил, что ритуалы – это для слабаков и невротиков. Я прочитал интервью с каким-то ультра-продуктивным писателем (имя не называю, чтобы не позорить человека, но он пишет детективы и живёт в Швеции, а больше вы от меня ничего не добьётесь), который сказал: «Я сажусь за стол и пишу. Никаких ритуалов. Просто беру и делаю. Как сантехник чинит трубу. Как хирург режет аппендицит. Это работа».

Вдохновлённый этой суровой, мужской, скандинавской философией, я решил, что отныне буду писать именно так. Никаких тапок. Никаких ритуалов. Никаких «боевых танцев». Просто сажусь – и пишу, чёрт возьми.

В назначенный день (это было воскресенье, 11 утра, дети у бабушки, жена в магазине, тишина идеальная) я торжественно сел за стол. Открыл ноутбук. Открыл файл с романом, который был на середине. Курсор мигал где-то в конце страницы 47, в диалоге между главным героем и его бывшей женой, которая только что сказала фразу, требовавшую убийственной реплики в ответ.

И я замер.

Я сидел. Смотрел на курсор. Я не знал, что написать. Точнее, знал, но не мог выдавить из себя эту реплику. В голове была пустота. Не та пустота, которая бывает после трудного дня, когда не осталось ни единой мысли, а какая-то звенящая, абсолютная пустота, как в космосе, только без звёзд и без намёка на жизнь.

Я решил, что это просто нужно перетерпеть. «Вдохновение придёт, если просто сидеть и ждать», – сказал я себе. Я сидел. Ждал. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Я сидел и смотрел на мигающий курсор с такой ненавистью, с какой, наверное, смотрели на свои будильники в 5 утра древние римляне, которым нужно было идти в атаку на варваров.

Чтобы хоть чем-то занять руки, я открыл новый документ. «Напишу список покупок, – подумал я. – Просто чтобы разогреться. Для разминки рук. Чтобы набрать первые слова и войти в ритм. Это не прокрастинация, это подготовка».

Я написал: «Молоко». Потом: «Хлеб». Потом: «Яйца, 10 штук, лучше деревенские, но если нет, то любые». Потом: «Масло сливочное, несолёное». Потом: «Колбаса варёная, но без жира, срочно, та, что в красной упаковке». Потом: «Помидоры черри». Потом: «Огурцы для салата». Потом: «Сметана 15%». Потом: «Сыр пармезан для пасты, натереть самому, не покупать тёртый, это преступление против итальянской кухни». Потом: «Паста, та, что в синей пачке, не перепутать». Потом: «Чеснок». Потом: «Петрушка, лучше пучок, а не в горшке, в горшке она дохлая». Потом: «Соль морская, крупная, для пасты». Потом: «Перец чёрный горошком и мельницу, если сломалась, купить новую мельницу».

Список рос. Как снежный ком, который катится с горы и набирает массу, так и мой список покупок набирал абзацы, страницы, смыслы. Я начал добавлять комментарии к пунктам. Например, к пункту «колбаса» я приписал целое эссе о том, почему варёная колбаса без жира – это оксюморон, сравнимый разве что с «сухой водой» или «честным политиком». К пункту «чеснок» я добавил поэму в прозе о том, как чистить чеснок, не испачкав руки, и как это похоже на творческий процесс – снимаешь шелуху, а остаётся чистое, жгучее, настоящее ядро.

Через два часа у меня было четырнадцать страниц текста. Четырнадцать. Страниц. Текста. Про покупки. Я описал предполагаемую траекторию движения по супермаркету, попутно рассуждая о психологии покупателей в субботу утром и о том, почему тележки с одним подозрительно скрипящим колесом всегда выбирают самые нервные люди. Я написал инструкцию по выбору авокадо (нажимать на плод, но не слишком сильно, как в хороших отношениях). Я создал теорию о том, что очередь в кассу всегда движется быстрее в той линии, где вы не стоите, и что это – не случайность, а проявление принципа неопределённости Гейзенберга на макроуровне.