Платон Краснов – Русские декаденты (страница 2)
Ни одного подобного сравнения, почерпнутого из наблюдения окружающего мира, нет у наших декадентов. У них встречаются только выражения, вроде „меркнет грезы цвет“, „шелест лучей“, „шумы бледнеют невнятно“ (Добролюбов), „громкие краски“, „напев темносиний“ и тому подобные опошленные и дешевые эпитеты из мира звуков, приложенные к краскам и наоборот из мира красок, приложенные к звукам, распространенные в публике популярно научными статьями о слуховом зрении. Оригинальных же смелых эпитетов, основанных на собственных наблюдениях, у наших декадентов вовсе нет.
Затем некоторые французские поэты (Эредиа) любят щеголять употреблением старинных слов и экзотических названий. К тем же эффектам пробегает и г. Брюсов в своих „Chefs d’oeuvre“. Он говорит о криптомериях, орхидеях, лианах и других тропических растениях, причем часто по употреблению этих слов можно заключить, что автор не имеет ясного представления о виде самих растений. Точно также он употребляет множество экзотических и дикарских слов, очевидно, разысканных в словаре, если только не просто выдуманных самим „поэтом“. Впрочем, господин Брюсов не имеет представления ни о форме ни о цвете экзотических растений, повидимому даже и весьма распространенных у нас. Так, в одном стихотворении он уверяет, что „пурпурная заря дрожала в синеве цветком желтофиоли“. Коричневый бархатистый цветок этого растения нисколько не походит на красноватый цвет зари, и желтофиоль здесь приведен просто в качестве неудачной рифмы.
Наконец, все русские декаденты говорят об „обнаженных нервах“, о разного рода нервных страданиях, рисуют сумасшедших, безумцев, причем ни одно из стихотворений этого рода не напоминает тех действительных страданий, которые переживают нервные больные люди. Эти стихи не только не пережиты нашими декадентами, но сюжеты их даже не изучены по хорошим руководствам. И в этом отношении опять-таки нельзя не отдать преимущества французским оригиналам, остающимся для наших декадентов недосягаемыми. Наши научились говорить только о дурном запахе, о трупном виде, зловонии и тому подобных непоэтичных и грубых вещах; на что-либо более тонкое ни один из них неспособен, как ни один из русских декадентов не дает ничего вроде картины неврастенического страха темноты, какая заключается в стихотворениях Роллина, или передачи настроения беспричинной тоски, описанного у Верлена.
Что касается выбора сюжетов для своих настроений, то русские декаденты охотнее всего примыкают к Малларме, бравшему для своих произведений сюжетом характеристику разных физиологических процессов, преимущественно любострастного свойства со всеми извращениями в этом направлении, на какие только способна человеческая природа. Говоря короче, почти все произведения наших декадентов представляют собою лишь туманное свинство. Если рассеять туман напыщенных и неточных выражений, то в результате, в качестве разгадки предложенной шарады, остается нечто крайне неприличное, так что, может быть, стыдно сознаваться не в том, что не понял декадента, а в том, что его понял. В этом направлении наши декаденты представляют даже довольно большое разнообразие. Г. Брюсов, например, описывает ощущение продажных женщин („Стансы“) и ощущения от продажных женщин как в мажорном („в ночной полумгле, в атмосфере“), так и в минорном („Фантом“) тоне. Г. Добролюбов предпочитает более неестественные вещи („Я“) и нечужд мистического кощунства („А... М... Д.“) Емельянов-Коханский грубее и откровеннее: он не в достаточной еще степени усвоил декадентский жаргон: и у него прямо говорится о вакханках, о жрицах любви, что, впрочем, не мешает сущности дела.
Обозревши русских декадентов в общем, остановимся на пятерых из них — гг. Добролюбове, Брюсове, Емельянове-Коханском, Бальмонте и Мережковском в частности.
Самым „декадентским“ из всех является бесспорно г. Добролюбов. Это русский Метерлинк. Он даже пишет преимущественно не стихами, а так называемой кадансированной прозой, усвоенной этим французским поэтом. Г. Добролюбов самый непонятный из русских декадентов. Про него говорят, что для истолкования его творений надо приглашать критика-декадента. Но на деле для понимания г. Добролюбова не надо ничего, кроме смелости видеть только гадость там, где ничего другого не вложено. К сожалению, чувство приличия заставляет воздерживаться от разъяснения самых типичных для г. Добролюбова произведений: „Я“ и „А... М... Д...“, так как смысл их уж очень непристойный.
Общее содержание произведений г. Добролюбова „Natura naturans — natura naturata“—несколько мистического характера. Мистика вообще легко вяжется с порнографией — так как обе требуют туманного символического способа выражений. Первая часть „Natura naturans“ —это словословие в честь божественного начала природы, дающего ей жизнь. Само по себе оно напыщенно и скучно; но в нем есть намеки на библейскую легенду, придающие всему этому славословию грязный и кощунственный характер, тщательно замаскированный вычурной формой и тем, что о сюжете можно догадаться собственно только по эпиграфам, представляющим ссылки на картины и музыкальные термины. Впрочем, в ряду этих рискованных по мысли и по форме стихотворений попадаются порой искренние строки. Так, например, производит свежее впечатление „Стих о Мадонне“ из концерта „Divus et Miserrimus“. Эпиграфом этому стиху поставлено название картины Рафаэля „Madonna del cardelline“ и сделано музыкальное указание Allegro:
Во второй части Natura naturata, помещенной, очевидно, только в отрывках, даются картины природы. Их немного и они плохи. И по форме, и по манере письма это неумелые подражания Верлену. У последнего поэта есть несколько картин бельгийских городов, в которых намечены только пятна, представляющиеся только взору при взглядах на город, но эти пятна такие яркие и так искусно подмечены, что хотя не видел самих городов, ясно представляешь себе, в чем дело. Г. Добролюбов пробует тоже сделать для Петербурга; но вот каким у него выходит например
Тут что ни слово, то неправда. Какая влага на Невском? Где на нем башни? Пешеходы Невского отличаются быстрой походкой, а вовсе не медлительны. Не говорим уже о „высших призраках“, какими представляются дома г. Добролюбову, и о каком-то листе на окне. В конце сам поэт должен сознаться, что картина ему „непостижна“. Если так, зачем же он берется истолковывать ее читателю? Зато, начиная от размера, кончая эпитетами — все стихотворение рабское подражание манере Верлена.
Г. Брюсов тоже охотно подражал Верлену и понимает его едва ли не меньше, чем г. Добролюбов. По крайней мере перевод „Романсов без слов“ Верлена будет служить вечным памятником непонимания французского поэта г. Брюсовым. Не говоря уже о том, что г. Брюсов произвольно менял размеры в стихах Верлена, — хотя в „Romances sans paroles“ именно размеры-то играют главную роль, — самый смысл искажен, выражения переданы грубее и не с тою смелою точностью, какою отличается французский поэт. Попадавшиеся в периодических журналах переводы Верлена, сделанные Ф. Соллогубом, А. Давидовой и А. Кублицкой-Пиоттух, не претендующих на звание декадентских поэтов, несравненно лучше передают дух французского поэта.
Что касается „Chefs d’oeuvre“, то кроме предисловия и двух — трех стихотворений, в которых играют роль криптомерии и орхидеи, в них мало собственно декадентского. Г. Брюсов отличается от остальных современных поэтов только небрежным стихом да неумелыми сравнениями и неточными выражениями. В первом отделе книги „Осенний день“ рассказывается в довольно общепонятных выражениях прогулка поэта с его новой возлюбленной за городом по тем местам, где он когда-то гулял с прежней своей возлюбленной, теперь умершей и забытой. Иные из стихотворений были бы даже трогательны, еслибы их не портили неудачные выражения. Так, например, прочувствованно то место, где говорится о том как новая подруга плакала на могиле прежней любви своего милого:
Отделы „Криптомерии“ и „Последние поцелуи“ более „декадентское“, так как изобилуют стихотворениями, посвященными тому „туманному свинству“, которое так характерно для русских декадентов.
Г. Емельянов-Коханский даже и вовсе не декадент. В его стихах нет никакого тумана, хотя есть свинство. Из предисловия к его книге видно, что он когда-то работал для мелкой прессы, куда поставлял юмористические (?) стихи; ему принадлежат несколько цыганских романсов. „Обнаженные нервы“ не имеют ничего общего ни с своим заглавием, ни с своею декадентскою внешностью. Это — просто весьма пошлые и ординарные стихи нахала, составленные из банальных и избитых фраз на банальные и избитые темы. Несмотря на небольшой объем сборника, его тяжело дочитать до конца — до того все это пошло и ничтожно.