Платон Краснов – Русские декаденты (страница 1)
Платон Николаевич Краснов
Русские декаденты
Монолог Чацкого из действия III, явления 22 „Горя от ума“ Грибоедова.
До сих пор мы звали только французских декадентов. Теперь у нас завелись свои, русские. В последнее время вышло несколько сборников русских декадентских стихов: три выпуска „Русских символистов“, „Chefs d’oeuvre“ Валерия Брюсова, „Natura naturata“ А. Добролюбова, „Обнаженные нервы“ А. И. Емельянова-Коханского; кроме того в журналах попадаются почти декадентские стихотворения гг. Бельмонта и Мережковского, декадентские повести г. Соллогуба. Все эти произведения поражают странностью формы, даже внешностью издания, непонятностью содержания. Публика раздражена: она не знает, за что считать авторов этих стихотворений — за людей ли талантливых с высшей нервной организацией или за сумасшедших, или просто за дрянных шалунов. Между тем успех декадентских сочинений несомненен: их печатают, продают, о них говорят. Такой успех заставляет разобраться в этих странных на первый взгляд творениях; но прежде, чем приступить к ним, необходимо сказать несколько слов о самой сущности декадентства и символизма.
Декадентская поэзия есть поэзия, занимающаяся мелкими, скоропроходящими настроениями, из которых, однако, слагается жизнь. Какого рода эти настроения, каково их происхождение — безразлично. Иногда эти настроения чисто физиологического характера — такими занимается преимущественно Малларме; иногда они нервного происхождения — это специальность Бодлера; иногда это мистическая игра души — такими интересуется Метерлинк; наконец они могут быть возвышенного религиозного происхождения — образцы в этом роде дает поэзия Верлена. Важно только, чтобы эти настроения были тонки, прозрачны, составляли фон и не говорили об узоре чувств и мыслей, переживаемых человеком. Так как людей с нормально развитою повышенною чувствительностью мало, то большинство декадентов — явления болезненные: их чувствительность повышена односторонне. Потому в числе декадентских произведений много дающих характеристику болезненных настроений. Таков, например, поэт Роллина, типичный певец неврастении.
Так как, по существу, общие настроения смутны, то для анализа их необходима большая точность, чтобы читатель не смешивал одного настроения с другим. Эта точность выражений и составляет лучшее украшение и силу первостепенных декадентов — Бодлера и Верлена, стих которых достигает необыкновенной мощности; и действительно, если только сам когда нибудь переживал те настроения, о которых говорят эти поэты, невольно поразишься точностью, с какою они их описывают. Некоторые стихотворения Верлена кажутся порой неточными только оттого, что излагаемые им впечатления на столько исключительны, что не всякому приходилось их переживать. Вообще же форма французского стиха значительно усовершенствовалась, благодаря именно поэзии декадентов (конечно, лучших).
Символизм явился как следствие декадентства. Когда приходится говорить о таких смутных, трудно уловимых, вещах, неудобно употреблять обычные выражения и сравнения. Приходится прибегать к метафорическому языку символов, подобно тому, как к нему прибегали уже мистики, для объяснения таинственных отношений человеческого духа к божеству. Но заметим, что символизм отнюдь не обусловливает неточности или неясности мысли. Наоборот, он должен ей содействовать. Достаточно напомнить, что самая точная из наук — математика, пользуется исключительно символическим языком.
К сожалению, натуры грубые и малоодаренные на первых же шагах стали злоупотреблять декадентством и символизмом. Ведь при выборе настроений, удобных для художественного воспроизведения, попрежнему следовало руководствоваться строгими началами, подобно тому как не всякие чувства и поступки удобны для художественного изложения. Чтобы показать на резком примере, что художник не может брать для своего произведения первого попавшегося предмета, достаточно сослаться на музыку. Далеко не всевозможные звуки можно воспроизводить в симфонии: есть целый ряд низменных звуков, воспользоваться которыми для музыкального произведения не придет в голову ни одному композитору. Между тем многие французские символисты стали изображать в своих стихах настроения просто неприличные и, желая их выразить в литературной форме, вместо точных сравнений стали употреблять неточные, которые скрыли бы истинный смысл произведения от невнимательного читателя, не оставляя, однако, никаких сомнений в чем дело для того, кто хотел бы вдумчиво отнестись к произведению. Затем другие декаденты, не давая себе труда разбираться в наплывающих на них настроениях, не отделяя главного, вызванного описываемым предметом, от случайных и посторонних, воспроизводили эти настроения чисто механически и тем крайне сбивали читателя, у которого побочные впечатления, затемняющие основное, могли быть совсем другого рода. Такое творчество совершенно бессмысленно и бесполезно, так как оно не дает никакого руководства к анализу настроений и к уменью ими пользоваться в жизни. Между тем оно было допущено уже многими французскими поэтами.
Наконец, и самый символизм получил недолжное и нехорошее истолкование. Вместо того, чтобы употреблять символы таким образом, как их применяют в математике, символисты стали употреблять их таким родом, как их употребляют в шарадах. Конечно, разгадывание шарад доставляет иным известное наслаждение, но оно не имеет ничего общего с художественным, а потому и произведения большинства символистов крайне не художественны и не только не облегчают читателю задачи разбираться в жизненных явлениях, но только затрудняют ее.
Таковы в общих чертах основы французской школы декадентов и символистов и злоупотребления ими.
Русские декаденты и символисты не внесли ничего своего, оригинального. Это жалкое и рабское подражание французским декадентам, преимущественно в их слабых сторонах, приправленное отчасти напускным, отчасти искренним, как реакция прежнему презрению к поэзии, самомнением. Это самомнение русских декадентов едва ли не всего более смущает читателя. Г. Брюсов называет сборник своих стихотворений „Chefs d’oeuvre“ (жалкое подражание заглавию, данному Эредиа собранию своих сонетов — Les trophées) и завещает свою книгу „вечности и искусству“. Г. Емельянов-Коханский извиняется перед читателем за некоторую небрежность стиха: „откровенно говоря, кропотливой работой я боялся нарушить искренность моих вдохновений“; не меньшее самодовольство проявляет и г. Добролюбов... Но известно, что чем ничтожнее дарование, тем выше задирает оно свой нос, подобно пустому колосу. Напомним, что пятнадцать лет тому назад теперь уже совсем позабытый поэт г. Фруг объявлял себя Прометеем, а совершенный незнакомец г. Энгельгардт намекал даже на то, что он сам Мессия.
Но замечательнее всего в этом самомнении доморощенных декадентов, что оно, по их мнению, дает им право выполнять свое дело скверно. Так как г. Брюсова, по его мнению, не может оценить современная публика и критика, то он считает себя в праве делать грубые ошибки против стихосложения. Его стихосложение представляет шаг назад: он допускает сокращения частицы
За исключением небрежности формы, все прочее у русских декадентов сплошное подражание. Некоторые из более бездарных французских декадентов, вроде Монкескиу Фэзенсака, стараются поразить читателя странною внешностью издания. Тоже делает и гг. Емельянов-Коханский и Добролюбов. Первый напечатал свои стихотворения „Обнаженные нервы“ на розовой бумаге, приложил свой портрет в костюме демона, на обложке поместил медальон с изображением барельефа Клеопатры (?) и написал посвящение „Мне и египетской царице Клеопатре“, ничем в книге не оправданное. У г. Добролюбова на обложке намалеван какой-то призрак в халате; в книге множество пустых страниц, множество посвящений с эпиграфами, представляющими ссылки на музыкальные произведения и картины, и наконец вместо целых стихотворений после эпиграфа стоят строки точек: предполагается, что настроение, соответствующее данному месту, не может быть выражено словами и должно быть понято по предшествующим и последующим стихам.
Французские декаденты щеголяют рискованными сравнениями и эпитетами. Происходит это отчасти от зоркости их глаза, видящего такие оттенки, каких не видит простой глаз, отчасти от их пристрастия к вычурности, и отчасти от их ненависти к природе. Надо помнить, что декадентство явилось в значительной мере протестом против натурализма. Еще Бодлер старался создать особый мир, в котором не было бы ничего живого, но который бы весь состоял из камней и металла. Верлен часто рисует картины такого фантастического мира. Известную законность за этого рода художественными произведениями следует признать. Ведь мы способны любоваться арабесками, находить красоту в живописи по фарфору, иногда одноцветной, но нежных оттенков. Отчего не допустить такой фантастической природы в стихах? Но при всем том в картинах этого рода у французских декадентов (конечно, более талантливых) замечается полное соответствие и гармония образов, хотя в общем и получается довольно нелепая картина. Чтобы не ссылаться только на французов, можно привести как пример таких нелепых, но по звукам красивых стихотворений некоторые пьесы из сборника В. П. Буренина „Голубые звуки и белые поэмы“. Правда, тут впечатление несколько усложняется ироническим тоном пародии, но все же такие стихи могут звучать красиво. В других случаях рискованные сравнения французских декадентов свидетельствуют о их необыкновенной наблюдательности. Таково, например, знаменитое верленовское сравнение розовых щек с белой лилией и белизны плеч с розой. Верлен сейчас поясняет, что речь идет о лилии, освещенной красными лучами заката и о белой розе. И если вдуматься в это сравнение, то невольно согласишься, что Верлен прав: в розовом цвете розы нет тех желтоватых тонов, характерных для женского лица, которые есть в отраженном цвете заката; точно так и белизна лилии слишком мертва для изображения женского тела, которое бело именно как белая роза, с тем просвечивающим в глубине розовым оттенком, который так типичен для белой розы.