Платон Краснов – Русские декаденты (страница 3)

Таковы три из наиболее „прославившихся“ поэтов исключительно декадентского направления. Ближайшее знакомство с ними отнюдь не свидетельствуют о их глубине и тонкости. Все они весьма заурядные стихоплеты и не имеют ни одной оригинальной мысли в голове — все чужое, взятое напрокат. Некоторые считают этих поэтов сумасшедшими. Этого отнюдь нельзя сказать. Небольшие излишества in Baccho et in Venere не делают еще человека безумным. Странная форма выражений кажется странной только для незнакомых с французскими декадентами и мистиками начала этого века. Цинизм же, с которым эти поэты рассказывают о своих низменных похождениях и даже хвастаются ими, тоже не представляют чего либо необычайного. Они хотят известности, известности во что бы то ни стало. Но среди легиона современных поэтов, когда писание стихов стало теперь занятием не более почетным и не менее доступным, чем в старину вышивание на пяльцах, такие господа, как Добролюбов, Брюсов и Емельянов-Коханский, были бы совсем незаметны. Надо что нибудь бьющее на эффект, странное — и вот эти поэты принялись вымучивать дикую форму для своих вдохновений, действовать на смутное и испорченное воображение читателей. Г. Емельянов-Коханский ограничился декадентской внешностью и заглавием, и пустые и ничтожные стихи этих поэтов пошли, нашли себе спрос и, кто знает, — у нас все возможно — даже поклонников...

Скорее можно думать, что эти господа не только совсем не сумасшедшие, но даже очень себе на уме и ловкие. Известности они ведь, действительно, добились, хотя трудно завидовать такой известности. Ведь вот, например, князь Мещерский не только известность, но даже знаменитость, но немного лестного в этой знаменитости.

Кроме трех только что разобранных декадентов по преимуществу, необходимо упомянуть еще о двух декадентах случайных — гг. Бальмонте и Мережковском. Грустно видеть этих даровитых поэтов в хвосте жалких подражателей французских декадентов. Оба они, и г. Бальмонт, и г. Мережковский, люди образованные, серьезные. Г. Бальмонт переводит Шелли и Эдгара По — нельзя сказать, чтобы вполне безукоризненно, но во всяком случае прилично; в некоторых его оригинальных стихотворениях слышится опытный стихотворец, а иногда даже и искренний талант, а между тем от его стихов веет часто нездоровой бодлеровской манерой. Г. Бальмонт, очевидно, полагает, что он вносит что-то новое, свежее в русскую лирику. Жестокое заблуждение! Отношения Бодлера к женщине, которые всего охотнее и заимствуются у него русскими подражателями, пошлы и жалки. Бодлер был парижанин и не знал иных женщин, кроме продажных. Он сказал новое о них слово, потому что впервые стал говорить о них и в стихах, как о продажных женщинах, а не о святых жрицах Пафоса, под каким именем прежде любили прикрывать распущенность. Но со времен Бодлера общество развивалось в нравственном отношении. Теперь не только исчезает культ баядерок, но перестают находить байроническую прелесть в самой себя осуждающей распущенности. Поэт, чтобы быть современным, на высоте общественных идеалов века, должен воспевать чистую любовь, основанную на доверии и на духовном общении на всю жизнь. Этого не хочет понять г. Бальмонт и спешит попрежнему „гной душевных ран наружу выставлять“, забывая, что уже прошла пора пугать общество их видом, а надо дать ему нечто положительнее.

Еще досаднее смотреть на примыкание к декадентам Д. С. Мережковского. Его нельзя считать вполне оригинальным поэтом, но во всяком случае это один из самых образованных и способнейших наших литераторов. Его переводы из греческих трагиков, правда далекие от того, чтобы не желать лучших, надолго останутся ценным вкладом в русскую переводную литературу как по красоте стиха, так и по точности передачи. Последний роман Д. С. Мережковского „Отверженный“ свидетельствует о глубоком изучении поэтом истории; некоторые места из этого романа поражают силой и яркостью изложения, и хотя под древней тогой героев „Отверженного“ и сквозят современные лица и порой г. Мережковский даже переносит на античных героев анекдоты о современных нам русских деятелях, тем не менее этот роман одно из самых замечательных произведений нашей беллетристики за последнее время. Как поэт, г. Мережковский с самого выступления своего на поприще русской поэзии выказал себя искусным стихотворцем и умелым выразителем господствующих в обществе идей. Первые стихотворения г. Мережковского написаны в период увлечения раздутым Надсоном и так искусно подражают манере этого поэта-нытика,что трудно иногда отличить одного поэта от другого. Последующие стихотворения г. Мережковского, написанные им в университете, были проникнуты строго научным духом и давали прелестные иллюстрации к естественно-историческим идеям, господствовавшим в то время. Около того же времени появились и буддийские легенды г. Мережковского, во многом уступающие произведениям Эдвина Арнольда в этом роде, но все же весьма значительные.

Эпические и драматические произведения г. Мережковского были менее удачны. В последнее же время г. Мережковский увлекся декадентством, отрицанием науки, дешевым мистицизмом, словом, вооружился дряхлым арсеналом современной французской поэзии, стал провозглашать, что мудры только безумцы, в науке стал проповедовать реакцию, в поэзии „чистое искусство“ и стал писать подражания Метерлинку и Малларме, самые удачные из всех, какие нам приходилось читать в русской литературе, но ничтожные уже потому, что ничтожны самые образцы подражания.

Это краткое curriculum vitae г. Мережковского показывает, что при своей способности усвоят современные ему идеи и при несомненном стихотворческом таланте он мог бы стать в ряду любой школы поэзии и сделать ей честь своим присутствием. Весьма жаль поэтому, что он избрал знамя, которым в сущности прикрывается лишь бессильная на лучшие задачи бездарность, уничтожающая все правила поэзии не потому, что ей в них тесно, а потому, что они для нее тяжелы.