Платон Колонок – Глазами Ворона (страница 7)

Авдейка, конечно, рисковал своей приверженностью вредной привычке, но при этом вполне здраво оценивал риск как невысокий. Испокон веков на Руси много что запрещалось и осуждалось, но при этом прекрасно продолжало существовать в общественной жизни. Взять, к примеру, язычество — никуда не делись вера крещеного народа в бесовщину и любовь ко многим древним обрядам. Вроде и христианская страна, но среди людей побогаче процветало многоженство. А бояре так часто нарушали Юрьев день [12], что казалось, и не было его установлено вовсе. Так же будет и с курением, был уверен Авдейка. А значит — можно, если осторожно.

Нижегородская грамота

Мещера, декабрь 1611 года

— Совсем сдурел, куда тебя несет на пятом десятке? Сидел бы себе спокойно на лавочке, кости грел, так нет же — на подвиги его потянуло! Что-то твои братья никуда не записываются, а ведь они помладше тебя будут. Да и не слышала, чтобы в окрестных деревнях еще такие дурни были! — Марфа причитала уже который час, тщетно пытаясь отговорить мужа от совершенно непонятной ей и крайне рискованной затеи.

Но уж если Абрам чего себе в голову вбил, то свернуть с намеченного его было невозможно. На днях он был на базаре в Касимове, там зачитывали грамоту[13] из Нижнего Новгорода, в которой весьма доходчиво объяснялось, что нет у русского народа другого выхода, кроме как ополчиться всем миром против захватчиков, иначе придется под поляками жить. Рассказывали и о том, как два последних года героически держал осаду Смоленск, жители которого погибли все до единого, не сдавшись врагу. Все это бередило душу Абрама, не давало ему покоя. По его мнению, вполне хватило Руси пожить под татарами, чтоб теперь еще и такой срам допустить. Дед рассказывал, что и в их роду есть татарская кровь, но никаких доказательств тому не было. Русские они, вон у самого Абрама волосы светлые и глаза голубые, какой же он татарин?

Немаловажным было и то, что ополченцам обещали выплачивать жалованье. Одним словом, все сыграло свою роль, подтолкнув к решению:

— А ну, парень, записывай меня в ополчение. Абрам я, Разбегаев сын.

Уговорившись о точном сроке и месте, куда надобно прибыть, он вернулся в родную деревню, чтобы сообщить обо всем родне и собрать вещи. Сомнений в правильности поступка у него не было. Дети давно выросли, у каждого своя семья. Дрова заготовлены, посевная еще не скоро, и если все сложится удачно, то к нужному времени успеет вернуться с деньгами, которые лишними в их небогатом крестьянском хозяйстве никак не будут. Да и вообще, не любил он отсиживаться в сторонке, с самого детства всегда лез в драку, когда нужно было наказать за обидное слово или несправедливость.

В последний вечер пришли попрощаться сыновья и дочки, внуков привели. Рад их всех был видеть Абрам, кровинушек своих. Все как один работящие, ладные, русоволосые в него и жену. У одного только Гришки что волосы, что глаза — цвета воронова крыла. Да и сам смугл — белозуба одна лишь улыбка, которой сын в юности многим девкам голову вскружил. Вот в кого он такой? Супруга никогда не давала повода усомниться в своей верности, так что только удивляться приходилось.

— Может, одумаешься, Абраша? — без всякой надежды спрашивала жена ночью, крепко обняв мужа. Чувствовало ее сердце, что добром все это не кончится. А Абрам ни о чем таком не думал, его душа была спокойна, он делал то, что считал правильным. И ни за что бы не поверил, если бы ему сказали, что в августе наступающего года сосед, с которым вместе записались в ополчение, привезет его из-под Москвы с грудью, пробитой пулей из мушкета, и найдет он свой покой на деревенском кладбище.

Ворон молча сидел на могильном камне. Впервые он не знал, что сказать. Осуждать Абрама у него язык не поворачивался, не по глупости человек погиб, за правое дело. А с другой стороны, как-то странно, он же не свой дом защищал, за много верст отсюда жизнь отдал.

— Знаешь, я бы за своё гнездо тоже дрался… — наконец произнес он, обращаясь к сидевшей рядом Воронихе.

— А за гнезда своих сородичей в соседнем лесу?

— Это вряд ли…

В общем, как-то не укладывалось в его умной башке такое решение. Все-таки люди — они совсем другие.

Взятие поляками Смоленска — одно из ключевых событий русско-польской войны, произошедшее в период Смутного времени. Этот город препятствовал дальнейшему проникновению поляков на земли Российского государства. Оборона продолжалась в течение двадцати одного месяца, с 1609 по 1611 год. Многочисленные неудачные попытки взятия крепости влекли огромные потери для нападавших, но таяли и силы защитников и жителей города, вынужденных выносить тяжелейшие лишения. 3 июня 1611 года полякам удалось прорваться в город, защитники отбивались на улицах. Оставшиеся в живых мирные жители спрятались в Мономаховом соборе, но враг прорвался и туда. Тогда укрывшиеся люди подорвали пороховые запасы, находящиеся под собором, похоронив под обломками вместе с собой и большую часть захватчиков. Дмитрий Пожарский ставил подвиг Смоленска в пример всему народному ополчению.

Беглец

Окрестности Санкт-Петербурга, лето 1709 года

Иван Разбегай еле брел в своих износившихся лаптях по болотистой почве, при каждом шаге утопая по щиколотку в мягком мху и сочащейся снизу мутной влаге. Приходилось пробираться по чащам и буеракам, прощупывая поверхность на шаг вперед длинной палкой, чтобы не провалиться в омут. Случись такое, помощи ждать было бы неоткуда, он сознательно держался подальше от проезжих путей, боясь на них выходить. Потому что сбежал.

Почти месяц назад его погнали вместе с тысячами других крепостных на очередную отработку по строительству новой столицы. Это было не впервой, уже несколько раз он бывал на сменных работах, причем в более тяжелые месяцы — весной и осенью, когда в тех местах намного холоднее. Но теперь совсем тяжко давался Ивану путь из родной деревни под Касимовым по дорогам, которые чем дальше на северо-запад, тем становились все хуже, густо покрытые разбитой тысячами человеческих ног и лошадиных копыт грязью, не высыхавшей даже летом. Совсем худо становилось, когда вспоминал, как тяжко было выкапывать глубокие ямы, в которые потом зарывались здоровенные деревянные сваи, служившие основой для фундамента будущих строений. И в каких условиях приходилось там жить и чем питаться. Чувствовал, не выдержать ему в этот раз. И так хотелось еще раз увидеть внуков, а если уж помереть, то на родной земле, что однажды ночью решился: улучив минуту, когда охрана потеряла бдительность, незаметно отполз подальше от места ночевки, залег в ложбинке, закопавшись в прошлогоднюю листву. Дождался, когда наутро охранники погнали подневольных смердов дальше, и, как все стихло, тихонько побежал поглубже в лес, а потом, выверяя путь по солнцу и мху на деревьях, пошел назад, домой.

Он сам взял на себя эту повинность за всю семью, когда вышел царский указ. Ну, как сам… Просто подслушал разговор невестки с сыном и понял, что выбора у него нет.

— Нельзя тебе туда идти! Здесь кто работать будет, семью кормить? — горячо доказывала невестка.

— А кому ж тогда идти? — удивлялся сын.

— А ты сам подумай. Тебе нельзя, братьям твоим тоже, у них в семьях то же самое, а дети еще малые, не их же отправлять. Кто остается?

В тот же вечер Иван и озвучил свое решение.

— Батя, ты чего, куда ты пойдешь? Тебе ж под шестьдесят, силы-то уже не те! — отводя глаза, для виду возражал сын.

— То-то и оно, что не те. Поэтому мне и идти от всех дворов нашей семьи. Все, не спорь!

А дальше пошло-поехало: месяц в пути, два-три месяца тяжелой работы, месяц дорога обратно, полгода дома, и опять по кругу. И вот теперь вдруг понял — всё, на этот раз ему не выжить. Смертями от тяжелых условий на строительстве Петербурга никого удивить было нельзя, народ мёр сотнями.

— А царю-батюшке никакого дела нет до того! — горько вздохнул Иван, осторожно ступая на очередную кочку. Впрочем, он и до этого стал однажды свидетелем необъяснимого каприза и равнодушия государя.

Было это несколько лет назад. Иван пришел в Касимов прицениться к разным товарам, бродил по улицам, заглядывая в лавки, и вдруг встал как вкопанный, пораженный увиденной картиной. Мечеть, построенная еще во времена правления хана Касима[14], была окружена солдатами, которые не позволяли приблизиться собравшейся вокруг многочисленной татарской общине, горестно заламывающей руки. А внутри этого оцепления мужики… ломали мечеть!

— Зачем ломаете?! Остановитесь! Молим вас! — вокруг стояли стон и плач.

— Что случилось? Почему ломают? — в ужасе спросил Иван у лавочника.

— Царь приказал[15], — равнодушно пожал плечами тот.

У Ивана это никак не укладывалось в голове. Он был православным, но мусульмане веками жили в этих местах бок о бок с христианами, и никогда между ними не было никаких распрей. Да как же царь может отдавать такие приказы? Ладно бы с меча город взял, но это же его земля, его верные подданные, за что же он их так наказывает?

— Да ни за что, просто дурь поперла, — сам себе ответил беглец. И мысли вновь вернулись к его собственному незавидному положению. Лапти долго не выдержат хождения по топям, придется остановиться, надрать лыка, сплести новую обувку. Хлеба в котомке осталось всего ничего, но хорошо, что ягоды уже пошли. С голоду не помрет, однако для долгого перехода сил не хватит, нужно что-то придумывать, например, речку или озерцо найти, рыбы наловить. Либо на жилые места выходить, глядишь — накормят, мир не без добрых людей. Могут, конечно, и начальству сдать как подозрительного бродягу, кем он, собственно, и являлся. И про волков не забывать, их в этих краях хватает, разве что летом они сытые. Но у него теперь была цель: дойти до дома, а значит, должно было повезти. Хоть в чем-то.