Платон Колонок – Глазами Ворона (страница 6)

Оберег достался ей еще от ее бабушки Забавы, которая часто рассказывала удивительную историю про счастливое спасение их семьи от кровавой междоусобицы, про то, как им помог в этом ворон и, конечно, про доброго волхва.

«Бабушка Забава, а ты с тем волхвом потом еще встречалась?»

Она с улыбкой вспоминала, что когда была маленькой девочкой, ей было совершенно необходимо, чтобы конец этой сказки был совсем счастливым.

«Нет, внучка, больше я его никогда не видела. Специально спрашивала о нем в Суздале, когда довелось там снова побывать спустя много лет, но никто ничего не знал о его дальнейшей судьбе. Однако я уверена, что он не пропал, просто ушел он несправедливых людей вглубь неизведанной Шушморы и наверняка по сей день живет где-то там и общается с нашим вороном и другими обитателями дремучего леса».

Старушка погрузилась в воспоминания и не заметила, как к кружащему Ворону присоединилась его подруга.

— Ну что, доволен? Хороший выбор сделала твоя подопечная? Не обидит ее татарин? — Ворониха внимательно разглядывала веселье, разворачивающееся на земле.

— Скорее она его. Он же по уши влюблен, разве не видишь? — Ворон был уверен, что у этой пары все сложится хорошо.

— Прямо как некоторые под Козельском! — насмешливо поддела его Ворониха.

— Кстати, а как твоя подопечная, где она сейчас, есть новости?

— Потом расскажу. Не отвлекай меня, дай полюбоваться… — Воронихе не хотелось сейчас говорить про свою работу.

Известно много случаев, когда выходцы из Орды принимали православие. Например, хан Беклемиш крестился со многими степняками в Мещере, получив имя Михаил, построил церковь во имя Преображения Господня, основал династию князей Мещерских, а его внук привел полк на помощь Дмитрию Донскому и погиб на Куликовом поле в битве с войсками хана Мамая.

Суета

Сухиничи, март 1509 года

Авдейка был маленький человек. Во всех смыслах. К своим 30 годам дорос он только до простой сажени[9], больше не дала ему природа. Вроде и не карлик, но и совсем невелик, конечно. Привык всю жизнь смотреть на всех снизу вверх, но никаких особых неудобств в этом не замечал. И трудился на неприметной должности дьячка[10] в местной церквушке. Люди к нему иначе как Авдейка не обращались, и звучало это как-то совершенно естественно, — вон, мол, Авдейка Колонок идет, — хотя почему бы и не назвать человека в 30 лет уже полным именем, а то и по отчеству. Но нет, как-то не сложилось. Да и сам он о себе всем, кто обращался к нему за помощью или советом, говорил: «Много-то не ждите от меня, я человек маленький». И не было в этих его словах никакой хитрости — как есть, так и говорил. Однако ж, никогда никому не отказывал. За то и жена на него ругалась, и мать не понимала — ну ладно бы прибыток был какой-то в семью через это, так ведь нет, Авдейка помогал просто так, от чистого сердца.

То бабке одинокой пообещает с дровами помочь, и действительно, чудесным образом через пару дней приедет к ее двору подвода, груженная уже порубленными дровами, а Авдейка еще и разгрузить да сложить во дворе их поможет. То к инвалиду, здоровьем страдающему, знахаря приведет, да о всяких нужных снадобьях договорится. То по просьбе молодухи навестит ее мужа-пьяницу и проведет с ним беседу душевную. Не строго и не громко говорить будет, да только такие слова найдет, что здоровый мужик, в два раза больше самого Авдейки, будет сидеть на лавке с горящими щеками, потупив взгляд, а молодуха потом при каждой встрече Авдейке будет кланяться до земли, вгоняя уже его самого в краску.

— Ты это, Авдотья, чего удумала-то? Давай-ка прекращай мне кланяться. Я человек маленький, мне такие почести не положены.

— Да как же не кланяться, Авдеюшка, век тебе благодарна буду. Ведь мой-то за ум взялся после разговора с тобой, боюсь верить своему счастью. Вот пойдем, угощу тебя, чем Бог послал, сам увидишь, какой в доме порядок стал.

— Ну и слава Богу. Зайду как-нибудь. А сейчас не могу, у меня по вечерам занятия с детишками, взялся их грамоте учить, нельзя опаздывать, не хочу им такого примера подавать.

Была у Авдейки одна слабость — пристрастился он табак курить. Знал про царский запрет[11], но ничего не мог с собой поделать. Редкость то была несусветная, еще мало кто на Руси вообще знал, что это такое. А Авдейка не только знал, так еще и находил, выменивал и при удобном случае скручивал самокрутку, пряча ее в рукав, да покуривал втихаря, получая непонятное самому себе удовольствие. Но, конечно, никогда не курил на занятиях с детьми или в церкви. А про надлежащее выполнение прямых обязанностей по церкви и говорить нечего — от всей души читал он молитвы во время богослужений, и все село знало, что если надо организовать крестины, отпевание или еще что по церковной части, то сразу следует к Авдейке идти: он, если сказал, что сделает, значит так и будет. При этом спроси его, считает ли он себя добрым человеком, он, пожалуй, удивился бы и не ответил, отмахнулся досадливо, как от неважного, да и пошел дальше суетиться — он так называл все, чем занимался в течение дня.

Но однажды случилась с Авдейкой беда. Шел он тропинкой вдоль речки и увидел, как два пацана на льду играются. А лед-то в конце марта уже не прочный, местами на промоинах совсем слабый. Только свернул к реке, чтобы шугануть мальцов, как прямо на его глазах они под лед и провалились. Покуда бежал — понял, что со льда не успеет достать сорванцов, затянет их, и как был в армяке и валенках, так и бросился в воду. Мальчишек-то вытащил, а самому выбраться никак не получалось. Сказал им, чтобы звали на помощь. Пока те бегали, да пока мужики примчались, совсем уж у него силы на исходе были, даже холод чувствовать перестал. Как вытащили его — и не помнил, очнулся уже у себя дома, на лавке возле жарко натопленной печи, рядом суетились, причитая, жена и мать. Попробовал вздохнуть поглубже и почувствовал резкую боль в груди, сильно закашлялся и снова в забытье ушел. Так несколько суток продолжалось, пока, наконец, смог держаться в сознании и начать понемногу разговаривать и есть.

— Тааак, где тут у нас Авдей Михайлович почивает? — раздался однажды в сенях знакомый бас, и Авдейка с испугу аж сел на лавке, хотя чувствовал себя еще плохо и старался лишний раз не шевелиться. Испугался и потому, что по отчеству назвали, и потому, что голос принадлежал его начальнику — попу Татомиру. В доме сразу стало тесно, потому что поп, в отличие от Авдейки, был совсем не маленьким, можно даже сказать — очень большим, а своим басом, казалось, еще больше места занимал.

— Ты что же это чудишь-то, Авдей? — спросил поп, недовольно морща лоб, после того как закончил с приветствиями и пожеланиями выздоровления. — Почему гостинцы от людей не принимаешь? Они к тебе со всей душой идут, а ты их выгоняешь. Нехорошо!

Авдейка только испуганно таращил на попа глаза, не понимая, о чем тот говорит. Но тут в разговор вступила его жена.

— Не ругай его, батюшка, он тут ни при чем. Это я стала людей с гостинцами направлять в церковь, а то в доме уже хранить все негде стало. Авдейка и не знает еще, сколько людей приходило его проведать.

— Ах вот оно что, ну тогда понятно, — поп покачал головой. — А какой-то дурачок зачем-то тебе табак передал.

Авдей не смог сдержаться, вскинул заинтересованный взгляд, а поп, как бы не заметив, продолжил:

— Совсем люди соображение потеряли, знают же — не разрешено это, можно в немилость попасть. Поэтому велел я выкинуть эту передачку.

Помолчали. Авдейка — расстроенно, а поп — как бы думая о чем-то. И вдруг добавил совсем уж неожиданное:

— Ты вот что, Авдей. Не вздумай помирать, понял? Запрещаю тебе это. А то все село выйдет тебя хоронить, а у меня неприятности будут, начальство позавидует, что на их похороны никогда столько народу не придет. Понял?

— Понял, батюшка! — закивал Авдейка и, немного подумав, спросил: — А когда все забудут про этот случай, можно тогда помирать?

— Да ведь они тебя выйдут провожать не только потому, что ты детей вытащил.

— А что ж я еще натворил? Вроде, кроме обычной суеты, ничего больше и не было, — испугался Авдейка.

— Суета, говоришь… — поп посмотрел на него так, словно впервые увидел, хмыкнул, да и распрощался.

К концу апреля Авдейка уже почти совсем пришел в себя и все чаще выходил во двор, садился на завалинку и, щурясь, дымил аккуратно самокруткой, грелся на весеннем солнышке. Прикидывал, сколько разных дел упустил, пока на лавке валялся, сколько обещаний не выполнил и с чего в первую очередь надо будет начинать наверстывать. Мать с женой как услышали про эти его планы, только переглянулись да руками всплеснули:

— Ну чудной ты человек! Ведь только-только в себя приходить начал, одной ногой в могиле был, а опять про других думаешь. Отдохни, ведь загонишь себя до смерти!

Авдейка же в ответ только улыбался. Он-то теперь точно знал, что помирать ему нельзя, батюшка ведь запретил. Значит надо жить, а никакой другой жизни без постоянной суеты он не знал, да и не хотел. А еще догадывался, кто ему табак передал, наверняка у него и еще найдется.

— Вот глаз да глаз за ним нужен! Только на неделю отлучился в родную Мещеру, и на тебе, пожалте — он чуть в проруби не утоп. Ну что за нечистая сила его по этой тропинке повела? — Ворон привычно ворчал, глядя на Авдея, которого сморило на весеннем солнышке. — И табачище его этот… фу, воняет как, гадость!