Платон Колонок – Глазами Ворона (страница 8)
Партизаны
Сухиничи, декабрь 1812 года
Ну и зима в этом году выдалась! Метель метет, только успевай лицо прикрывать. Они добрались до города ближе к ночи, и вид засыпанных снегом крыш домов на родных улицах вдруг так кольнул сердце, что парни на минуту даже замерли на месте. Четыре месяца не были дома.
— Ох, Потап, боязно мне… — Богдан Колонок зябко повел плечами.
— Чего-чего? Тебе — и боязно?! — Потап Попов не верил своим ушам. — Под Малым Ярославцем в боях не боялся ни секунды, можно сказать, самого Наполеона чуть в плен не взял, а сейчас ты вдруг чего испугался, когда мы уже почти дома?
В августе они сговорились и вдвоем сбежали из дома, пройдя за несколько дней лесными дорогами семьдесят верст от Сухиничей до Юхнова, где, по слухам, собирались партизанские отряды для сопротивления французам. Слухи оказались правдивыми.
— Сколько лет? — сурово спросил их пузатый мужик с окладистой рыжей бородой, ведающий записью тех, кто изъявил желание присоединиться к ополчению.
— Восемнадцать! — гордо соврали оба, договорившись о том заранее. Понимали, что пятнадцатилетних не возьмут, отошлют обратно, либо, в лучшем случае, отправят в обоз, картошку чистить. А они хотели воевать, гнать француза с родной земли.
Мужик с сомнением посмотрел на пух в том месте, где полагалось быть усам, но ростом оба вышли на славу, поэтому формального повода для отказа не было.
— Это ж тот самый Денис Давыдов, чтоб мне с места не сойти! — захлебывался восторгом Потап при виде гарцующего на коне командира, который строго оглядывал выстроенных перед ним бойцов.
— Почему тогда он в простом мужицком армяке? Давыдов же гусар, офицер, у него мундир должен быть, — Богдан с сомнением смотрел на кучерявого, заросшего бородой всадника.
— А он попытался сначала в офицерском наряде тут командовать, недавно мы с мужиками весь его отряд чуть не перебили, за французов приняли, больно уж красиво они выглядели. Вот Денис Васильевич и намотал на ус, теперь выглядит, как надо, — пробасил стоящий рядом партизан, под глазом у которого красовался здоровенный фингал.
«Не иначе как Давыдов тебя поприветствовал», — подумал Богдан, но делиться своими мыслями не стал.
Много всего довелось испытать крестьянским парням за прошедшие месяцы. Вместе с другими бойцами рыли землянки, обогревались кострами, маскировались возле дорог, поджидая в засаде разрозненные отряды врага, отступающие из Москвы. Далеко не сразу, но привыкли убивать французов, и уже не выворачивало при этом нутром наружу. Вилы и топор — страшное оружие, если уметь ими пользоваться.
Враги были разбиты, их гнали до Парижа регулярные войска русской армии, а партизанский отряд был распущен, и вот теперь ребята стояли невдалеке от родных домов.
— Мы французов с русской земли прогнали! Неужто тебе за это побег из дома не простят? — не мог поверить Потап.
— Не уверен. С Наполеоном мне не так страшно было бы встретиться один на один, еще бы посмотрели, кто кого. А вот мамке на глаза робею теперь показаться… — Богдан нерешительно двинулся в сторону дома, собирая в горсть всю свою храбрость.
Что дальше?
Мещера, июнь 1861 года
Комаров как из мешка вытряхнули. Еще вчера ни одного не было, а сегодня вьются целые тучи, и когда они только успевают размножаться? Сидя на лавочке перед избой, Трофим из рода Разбегая отмахивался березовой веткой от летающих кровопийц и размышлял о недавних новостях. Дождались ведь счастья, издал царь-батюшка указ, отныне все крестьяне свободны. Стало быть, и семья Трофима тоже теперь свободна. С одной стороны — вроде как хорошо. Хоть князь Юсупов, чьими крепостными они были, никогда в эти места не казал носу, однако его люди подати собирали регулярно. Но если иначе взглянуть, что теперь с этой свободой делать, как она поможет вылезти из нищеты? Собранного урожая на год для нормальной жизни как раньше не хватало, так и теперь не будет хватать. Голодно, в летнее время хотя бы ягоды да грибы помогают, во время нереста даже в колокола не звонят, чтобы не вспугнуть рыбу. Но зимой и весной совсем тяжко приходится.
Изба, как в старые времена, топится по-черному, потому что налог с труб никто не отменял[16]. Из одежды — льняные штаны с рубахой, зипун да лапти. И освещение, как и прежде, только лучиной. Говорят, появилось новое изобретение — керосиновая лампа, но где ж на нее денег взять?! Стемнело — спать, как петух прокричал — подъем. И так вся жизнь бежит по кругу, и не только в его семье, а по всей округе, а может, и вообще везде, просто дальше Касимова он нигде не бывал.
А потом просто смерть заберет тебя, и все исчезнет, как будто и не было ничего вовсе. Поначалу останется след в виде могилки, на нее какое-то время будут приходить родные, кто еще тебя помнит, а потом и они забудут, либо сами помрут. И некому будет, к примеру, на забор показать со словами «Это еще Трофим ставил», и след окончательно пропадет. И причины нет кого-то винить в таком порядке, да и саму смерть тоже, она ведь часть природы, в которой так заведено, что умирает все, что рождается. Природа не может быть дурной, раз существует испокон веков, а значит и жизнь, и смерть тоже нельзя дурными называть. Пусть не оставила его жизнь следа, а все же какой-то смысл в ней был, раз она была, в природе ведь ничего просто так не происходит, во всем смысл есть. Просто человеку он далеко не всегда понятен.
Вот и с указом этим — ничего не понятно. Зачем нужна-то эта свобода? Это есть разве в природе, чтобы простой человек свободен был? Не слыхал и не видал еще такого.
— Что дальше, что теперь изменится-то? — вслух задал сам себе вопрос Трофим и от досады со всей силы хлестанул себя веткой по плечам, потому как не было у него ответа. А на чудо ему не позволяли надеяться собственный жизненный опыт и природная мудрость.