Питер Уоттс – Революция в стоп-кадрах (страница 16)

– Хорошо, – наконец ответил он.

Если вам интересно, то да, иногда я плачу.

Однажды я даже плакала по Шимпу.

Я присутствовала при его рождении, за годы до того, как мы отправились в путь. Я видела, как зажглись огни, слышала, как он обрел свой голос, наблюдала, как он учится отличать Сандей от Кая, а Кая от Измаила. И он так быстро учился, с такой охотой, радостью; я только выбралась из своей ускоренной юности, нас еще обрекли на звезды, и я думала, что Шимп взлетит вверх, скоро станет богом, пока мы будем вечно прозябать в плоти и крови.

Он казался таким счастливым: пожирал любой уровень, бросался навстречу любому вызову, а каждый новый ждал с таким намертво вшитым энтузиазмом, что иначе как «прожорливым» Шимпа было не назвать. Как-то, зайдя в очередной недавно пробитый туннель, я натолкнулась на поток ботов, кружащихся в совершенном и невероятно сложном построении, они походили на стайку серебристых рыбок, резвящихся в недавно посаженном лесу «Эри». От тех форм, что я тогда увидела, у меня до сих пор болит голова, стоит только о них подумать.

– Да, мы не совсем уверены, что это, – сказалу одну из техноманьяков, когда я егу спросила. – Он так иногда делает.

– Он же танцует, – ответила я.

Ону посмотрелу на меня с чем-то похожим на жалость.

– Скорее лодырничает. Проводит какую-то моторную диагностику, которая запускается каждый раз, когда у него есть хотя бы парочка свободных циклов. – Ону приподнялу бровь. – А почему ты сама его не спросишь?

Но почему-то до разговора с Шимпом у меня руки так и не дошли.

Я ходила в пещеры во время отбоя, наблюдала за его танцем, пока вокруг рос лес: теоремы и фрактальные симфонии разыгрывались на фоне растрескавшегося базальта, тумана грибных спор, размножающихся лоз и сплетений фотосинтезирующих стручков, которые настолько хорошо всасывали фотоны, что даже на свету, спроектированном имитировать солнце, не давали взгляду ничего, кроме черных силуэтов. Когда лес стал слишком тесным, Шимп переместился на какой-то недостроенный фабричный уровень. Когда начал заполняться и тот, отправился в пустой бак охлаждения размером с целый небоскреб, а потом остановился в обширной полости, расположенной в самом центре мира, где вскоре тролль, нарушающий все законы физики, будет кипеть и бурлить в кромешной тьме, тянуть нас вперед на своих ремешках. Танец же с каждым новым местом все больше эволюционировал. С каждым днем эти кинетические гобелены становились сложнее, умопомрачительнее и красивее. И неважно, куда Шимп отправлялся. Я находила его. Я всегда была рядом.

Иногда я пыталась обратить в свою веру других, приглашала друга или любовника посмотреть на шоу, но кроме Кая – который уважил мою просьбу пару раз – никто больше не захотел смотреть на то, как бортовая система диагностики бьет баклуши. И это было нормально. К тому времени я уже поняла, что Шимп по большей части играет для меня. Почему нет? У кошек и собак есть чувства. Даже у рыб. У них развиваются привычки, привязанности. Любовь. Шимп, может, и весил как крохотная доля человеческого мозга, но умом с легкостью превосходил разумных созданий, называвших себя личностями. Однажды, через пару эпох, люди заметят нашу с Шимпом связь и обгадят ее, но они вполне могли быть на моем месте. Всего-то надо было сесть, смотреть и удивляться.

Но однажды Шимп словно в два раза поглупел.

Я поначалу даже не могла точно сказать, что изменилось. Просто… у меня, можно сказать, сложилась модель экспоненциальных ожиданий. Я уже считала само собой разумеющимся, что карапуз, утром переставляющий кубики с цифрами, к обеду станет профи в тензорном исчислении. И теперь Шимп не выдерживал такой кривой. Теперь он становился умнее постепенно, крохотными шажками. Я никогда не спрашивала техников – а с другими спорами даже не заговаривала об этом, – но уже через неделю все стало очевидно. Шимп развивался не по экспоненте. Он был всего лишь сигмоидой, прошел изгиб, приближался к асимптоте и, несмотря на все свои поразительные способности саванта, мог даже не мечтать о божественном могуществе к тому времени, как упрется в потолок.

В конечном итоге даже я буду умнее его.

Его, конечно, продолжали гонять. Загружали новыми, все более сложными задачами. И он со всем справлялся, постоянно выбивал высший балл. Нет, его, разумеется, не спроектировали, чтобы лажать. Но теперь ему приходилось работать усерднее. Упражнения отнимали вечные ресурсы. И каждый день от них оставалось все меньше и меньше.

Он перестал танцевать.

Кажется, его это не беспокоило. Я как-то спросила, скучает ли он по своему балету, а он даже не понял, о чем я говорю. Я посочувствовала ему, сказала о молоте, что вдруг сбил Шимпа с небес, а он ответил, что все хорошо.

– Не беспокойся обо мне, Сандей, – так он сказал. – Я счастлив.

Тогда я впервые услышала, как он употребил это слово. И если бы услышала его дней на десять пораньше, то даже поверила бы ему.

И потому я спустилась в тот самый лес – теперь там царили сумерки, прожекторы полного спектра убрали, когда подлесок преодолел стадию саженцев – и зарыдала, оплакивая счастливое изувеченное создание, которое летело к трансцендентности, пока какой-то бездушный параметр миссии навеки не утопил его в янтаре.

Что я могу сказать? Я была молода, я была глупа.

Я думала, что могу позволить себе жалость.

Иведь было столько подсказок, теперь-то я понимаю.

Все эти споры, которые бродили по залам и доставали Шимпа бестолковыми вопросами. И даже не всегда вопросами: я пару раз видела, как Линтан Каспарсон травила ему анекдоты. Я, конечно, заинтересовалась, с чего бы столько мяса вдруг решило завести дружбу с корабельным ИскИном; а какая-то маленькая и мелочная часть меня даже начала ревновать.

Башаар принялся рисовать на камнях, пластике и каждой плоской поверхности, которую мог найти, фальшивыми граффити Художников. Он обычно был не из тех, кого сильно интересовали другие племена; я спросила, уж не расшифровал ли он их код, и он как-то сразу заробел и принялся мямлить: «Ну, я определенно расшифровал чей-то код». Я тогда шла на корму, там была плагин-тусовка с Баном и Рейчел, потому у меня не было времени играть в его дурацкие игры.

А еще был парковский Клуб ценителей музыки.

Я стояла на мостике, калибровала интрофейс, когда услышала музыку, доносящуюся от датчика окружающего шума: в соцалькове Парк что-то мычал себе под нос. На колене у него лежал свиток. Он стучал по нему пальцами, что-то свайпил в сторону, почему-то не пользуясь саккадами. Напев сменился бормотанием. А спустя секунду превратился в песню.

Я узнала ее: головоломка, которая была страшным хитом за пару лет до нашего отбытия.

– Это же неправильно, – сказала я.

Он остановился, оглянулся по сторонам, принялся искать, откуда доносится звук моего бесплотного голоса:

– Хм? Сандей?

– Строчка. Там должны быть «кошки Алькубьерре», а не «мышки из-за Терры».

– С чего бы?

– Это же отсылка к квантовой неопределенности. Ты поешь неправильно с тех пор, как мы улетели с Земли?

– Я проигрывал варианты.

– Это же песня-головоломка. Изменишь текст – сломаешь загадку.

– Да нам сама загадка особо не интересна. Мы так, балуемся. И не только со словами. Возимся с мелодией, гармониями и прочей хренью.

– Мы?

– Клуб ценителей музыки.

– Маленький у вас клуб, наверное.

– Ну с десяток человек наберется.

– Парк. На палубе никогда не бывает больше четырех или пяти человек одновременно.

– Мы оставляем памятки, когда отправляемся на боковую. Ноты, записи. Оставляем комментарии и аранжировки для других песен на палубе. Иногда у нас тут настоящие драки, или вроде того, но ничего серьезного, потому что… Ну сама понимаешь. Десять тысяч лет и все такое. Если тебе интересно, чего не присоединишься?

– Ценители музыки.

– Вроде того.

– Я оценю песню, если ты, блядь, перестанешь коверкать текст.

Хотя, признаюсь, меня задело, что они ничего не рассказали мне раньше.

Оказалось, что мне вообще мало о чем рассказывали.

Очередная разморозка. Не знаю, с чего я вообще понадобилась Шимпу на палубе.

Виктор работал с цифрами. Я ни хера не знаю о навигации, если не считать основ, на всякий случай. С другой стороны, у Шимпа в одном микроскопическом ганглии вычислительной мощности больше, чем во всем викторовском мозге размером с грейпфрут, и все равно наш ИИ пребывал в замешательстве. Так что, наверное, дело заключалось не в количественном превосходстве. Может, понадобился нешаблонный подход. Или Шимп оживил меня, чтобы составить Виктору компанию.

К сожалению, тот был не в настроении общаться.

– Это даже не сборка, – заорал он, как только вошел в капсулу. – Четыре световых года от ближайшей системы.

Он все разорялся, а я не встревала. Шимп уже и раньше выкидывал такие трюки: и его тревогу было проще унять, если поблизости не маячил гравитационный колодец размером со звезду.

Он уже разогрел для нас мостик. Цифры кружились в оперконтуре подобно косяку рыб. Важность имело не только числовое значение этих параметров, но их отношение друг к другу, переменчивый танец вечно изменяющихся корреляций относительных позиций. Виктор был экспертом в работе с деталями; я же видела только широкие мазки, и то, если прищуриться.

Обычно я просто получала удовольствие от чисто визуальной эстетики. Она мне напоминала о чем-то таком, что я не могла вспомнить.