Питер Уоттс – Это злая разумная опухоль (страница 17)

Вчера у меня на руках умер Банан: где-то около 06:30, если учитывать, когда прекратилась боль, или часом позже, если ориентироваться на сердцебиение. Не знаю, сколько он прожил в целом; Банан пришел в мою жизнь уже взрослым, с бо́льшим количеством миль на одометре, чем я могу себе представить. Однако, насколько я могу судить, его Сосиска жизни выглядела примерно так (см. ил. на с. 123).

Должен же он был радоваться поначалу, верно? Как минимум должен был кормиться, чувствовать, как наполняется молоком крошечный животик, наслаждаться на каком-то глупом котячьем уровне теплом и защитой матери и сотоварищей по помету и окружавшим его мурлыканьем. Может, он даже какое-то время провел в жилище Человека; коты, рожденные дикими, даже в лучших случаях с трудом привыкают к компании людей, а бесстрашие Банана в поздние годы намекает на как минимум некоторый положительный опыт взаимодействия с нами, консервными открывашками.

Но после этого он, должно быть, пережил охренеть сколько тяжких понедельников.

Когда Банан наконец попал под мое крыло, ветеринар не смогла назвать мне его возраст; точно она знала только, что ему больше десяти лет и что эти годы в основном были к нему жестоки. Одно ухо у него было разодрано вусмерть, он сам навсегда изуродовал себе хрящ, яростно выцарапывая то, что ветеринар назвала худшим случаем заражения ушными клещами в ее практике. Второе ухо загнулось назад и буквально приросло само к себе, плоть к плоти: последствия обморожения. Большая часть зубов сгнила и нарывала, их пришлось удалить; до конца своих дней он брызгался, точно газонная поливалка, когда по кошачьему обыкновению тряс головой. Шерсть местами отсутствовала; кожу под ней покрывала корка болячек.

Я на самом деле не собирался брать себе очередного кота. Я только что расстался с женщиной, готовился переехать в грязную двухкомнатную квартиру и был столь же финансово обеспечен, как любой писатель средней руки, чья свежая книжка только что пошла ко дну, подобно «Титанику»; я не знал, смогу ли пустить к себе долговременного иждивенца. Однако передержка – это дело другое, несколько недель или несколько месяцев я мог и потерпеть. Поэтому я возобновил затухшие отношения с фондом помощи кошкам «Аннекс» – местной командой кошатников, которые отлавливают бродяжек на улицах, находят дом для тех, кого можно социализировать, а тех, кого нельзя, стерилизуют и отпускают. (Это хорошие люди, придумавшие гениальную систему, по которой можно отдавать им свои авиамили с помощью специальной карты, – так ты избегаешь кучи спама и одновременно предоставляешь корм бездомным кошкам. Сплошные плюсы.)

Банан переполнил чашу терпения людей на текущей передержке. Проведя целую жизнь в голодных играх, он атаковал все, что воспринимал как угрозу своему корму (то есть другую кошку, годами жившую по тому же адресу). Поэтому я взял его к себе, немедленно влюбился и сочинил объявление о поиске хозяина, которое до сих пор считаю лучшим написанным мною образцом прозы:

Достойны ли вы?

Вот теперь мы отделим мелких кошкообнимателей от серьезных любителей настоящих котов. У Банана была очень трудная жизнь. Это заметно. Его уши изуродованы обморожением и ранами, полученными в результате худшего в мире заражения ушными клещами. Он сломал несколько зубов о грубую уличную жизнь. Иногда он пускает слюну. Он часто прячется. Его тело покрыто шрамами, болячками и полосками выбритой шерсти со следами ветеринарных операций.

Шерсть, конечно, отрастет. Болячки уже заживают. А кот он крепкий. Все, что не рубцовая ткань, – это чистые мускулы. Только уши у него навсегда останутся прижатыми. Он обречен красться сквозь остаток своей жизни, принимаемый за скоттиш-фолда.

Но какая у него душа. О, какая душа.

Извлеченный из своего убежища в бельевом шкафу, он мурлычет от одного прикосновения. Если вы начнете почесывать эти изуродованные уши, он будет твердо и настойчиво бодать вас, стоит ритму замедлиться. Иногда он отказывается есть, если его не чешут; а потом лопает за целый взвод (время от времени останавливаясь, чтобы оглядеться по сторонам, словно опасаясь возвращения призраков прошлого). Когда он начнет вам доверять, то будет лежать на вашей постели, повернувшись пузом к солнцу и вытянув в экстазе все четыре лапы.

Этот кот – чертов герой. Если вы подыскиваете себе какую-нибудь миленькую симметричную игрушечку, чтобы над ней сюсюкать, кого-нибудь с глубиной Пэрис Хилтон[61] и такими же мозгами, проходите мимо. Этого кота вы не заслуживаете. Но если вы способны предоставить тихую гавань для израненного и мужественного хищника и обращаться с ним с уважением, которого он достоин, – если вы не задумываетесь о том, что вам может дать Банан, а, напротив, спрашиваете, что вы можете дать Банану, – тогда позвоните нам.

Возможно – только возможно – вы ему подойдете.

Не прошло и двадцати четырех часов, как начались звонки. Они запоздали на двадцать четыре часа. Честно говоря, я был обречен еще до того, как написал объявление.

За последовавшие шесть лет мы накачали сосиску жизни Банана так, что она чуть не лопнула. Мы с ним переехали из одной-единственной меблированной комнаты в пустом немощном доме в про́клятую квартиру, где мне пришлось отбиваться от волн клопов-захватчиков. К нам в гости по крыше начали приходить другие коты; один из них стал официальной частью команды в качестве Первого офицера Чипа – после того, как провел первые несколько недель, скрываясь у меня под кроватью и шипя на мои щиколотки. Банан выработал поразительную способность определять время: если к 08:00 в его миске не было корма, в 08:01 он стоял у тебя на груди, заполняя комнату звуком требовательного мурлыканья. Если же это не срабатывало, его когти пронзали твою носовую перегородку, и он вел тебя по коридору туда, где зияла его пустая, без следов еды, миска, возмутительное оскорбление само́й кошачьей идеи благопристойности. (Примерно тогда я прозвал его «Тушкой с кукушкой».)

Иногда я уезжал, препоручая Банана заботам профессиональной котоняни; после моего возвращения он минут пять обиженно меня игнорировал, а потом сдавался и галопом, словно мелкий буйвол, проносился по коридору, чтобы броситься мне на грудь, как бы говоря: «О боже, я думал, что ни разу в жизни больше не поем, та другая консервная открывашка кормила меня только два раза в день, ох пожалуйста, ох пожалуйста, не делай так больше».

Банан так до конца и не избавился от этого страха – думаю, голодные годы приучили его к тому, что любой обед может оказаться последним, что никогда нельзя верить в будущее, что наедаться нужно не только на ближайшую перспективу, но и на все грядущие голодные ночи. Однажды он уволок с блюда целую курицу барбекю и протащил ее через полкоридора, прежде чем я его догнал; а я, не поверите, в это время отстаивал его честь, заявляя недоверчивой партнерше момента, что «он даже и не смотрит на эту курицу, как смеешь ты обвинять его в… Банан!!!». Когда к команде стали присоединяться другие кошки, нам пришлось кормить Банана в отдельной комнате, чтобы он не отпихивал их и не съедал чужие порции.

Несмотря на такие предосторожности, я начал осознавать, что он больше не похож на что-то столь худое, как банан, в честь которого его изначально назвали. Я подумывал переименовать его в Картофеля, что больше подходило бы под его цвет и форму (не говоря уж о потенциале для прозвищ – Котофель! А их с пушистиком Чипом дуэт звался бы «Картофельными чипсами»!) – однако хоть Банан и обладал многими выдающимися качествами, но бритвенно-острого интеллекта среди них не числилось. Я не хотел отягощать его маленький мохнатый умишко необходимостью привыкать к целому новому имени.

Мы были двумя раздражительными млекопитающими, противостоявшими целому миру. Банан помог мне пережить полдесятка кратковременных романов (с партнершами, которые по понятным причинам находили его куда более очаровательным, чем меня) и поспособствовал заведению долговременного (см. выше). Мы вместе появились на страницах Nature. Снова переехали: из Про́клятой Квартиры в Волшебное Бунгало с крыльцом, откуда можно было созерцать Енотовый Переулок; с полным триффидов, диким английским садом, по которому можно было рыскать; с маленьким оврагом сбоку, на случай, если захочется приключений – хотя Банану редко их хотелось, потому что ему к этому времени перевалило за пятнадцать лет. Ему хватало приключений внутри: три другие кошки, два кролика, две дюжины тропических рыбок и две обожавшие его булочки (младшая из которых постоянно таскала его словно мохнатый ридикюль; по причинам, которых мне никогда не постичь, он, кажется, совершенно не возражал).

Мы с Бананом обнаружили совместную склонность к молоку со сливками: я пил их с кофе, Банан – неразбавленными из маленькой керамической чашки. Его завывающие требования добавки привлекали остальных кошек всякий раз, когда я заходил на кухню, чтобы заново наполнить свою кружку; за неделю все представители семейства кошачьих в доме подсели на белый наркотик. Я теперь был женат (Банан упоминался в брачном обете Кейтлин), с настоящими тестем и тещей и всем прочим; во время семейных обедов Банану предоставлялся отдельный стул. Он сидел на нем, глядя то в одну сторону, то в другую, терпеливо следил за обеденной болтовней, когда не был занят кусками цыпленка с карри или копченого лосося, которые ему регулярно подкладывали рассевшиеся по обе стороны благоговеющие консервные открывашки.