Питер Сингер – Гегель: краткое введение (страница 15)

Потребность в признанности обоюдна. Поэтому можно предположить, что люди признают друг друга и на этом успокоятся. Но вместо этого Гегель говорит, что самосознание стремится к тому, чтобы стать чистым. Для этого оно должно показать, что не связано простыми материальными объекта­ми. В действительности, самосознание затрагивается мате­риальным объектом двумя способами: собственным телом и телом личности, от которой оно ждет признавания. Для того чтобы преодолеть связанность обоими материальными объек­тами, нужно вступить в борьбу не на жизнь, а на смерть с другой личностью: стремясь уничтожить другого, показать, что не зависишь от его тела, и, рискуя собственной жизнью, доказать, что не пребываешь в плену своего. Поэтому изна­чально взаимоотношения двух индивидов — не спокойное обоюдное признавание, а борьба.

Оценить эту идею Гегеля можно по-разному. Казалось бы, философ хотел показать, что яростная борьба — не слу­чайное событие в человеческих отношениях, а неотъемле­мая составляющая процесса становления личности. А может быть, его намерением было убедить нас, что люди, не рис­кующие своей жизнью, не являются настоящими или полно­ценными личностями? Вероятно, лучше было бы — и несом­ненно более гуманно — рассмотреть процесс становления личности как раскрытие уже присущих ей качеств (напри­мер, доказывая теорему, мы тем самым не делаем ее истин­ной, а лишь показываем, что она будет таковой при любых условиях). С такой точки зрения некто, никогда не рисковав­ший своей жизнью, вполне может быть личностью, хотя его бытие как личности еще не было проявлено. Впрочем, при рассмотрении этой идеи философа еще гуманнее будет ис­ходить из того, что, по его мнению, некоторые люди рискуют жизнью, доказывая свою независимость от тела, но этот подвиг не обязательно повторять каждой личности.

Возвращаясь к борьбе, отметим, что она начинается со стремления одной личности к смерти другой. Однако такой исход никого не устроит — ни побежденного, который дол­жен умереть, ни победителя, уничтожающего тем самым ис­точник своего признавания. Тогда победитель понимает жиз­ненную важность другой личности для себя и сохраняет ей жизнь. Но первоначальное равенство двух независимых лю­дей сменяется неравным положением, в котором победитель свободен, а побежденный зависит от него. Первый стано­вится господином, а второй — рабом. Такова гегелевская оценка разницы между правителем и подданными.

Опять же это не устойчивое положение. Указанная фило­софом причина такой нестабильности весьма оригинальна. На первый взгляд кажется, что у господина есть все. Он за­ставляет раба взаимодействовать с материальным миром и бездельничает, наслаждаясь раболепием раба и плодами его труда. Несомненно, он достиг признанности со стороны раба, но в глазах господина раб — всего лишь вещь, а не самосто­ятельное сознание. Таким образом, господин так и не обрел той признанности, в которой нуждался.

Положение раба тоже не такое, каким кажется на первый взгляд. Разумеется, он лишен признанности, потому что яв­ляется для господина просто вещью. С другой стороны, раб воздействует на внешний мир. В противоположность своему господину, получающему временное удовлетворение от по­требления, раб создает и формирует материальные объекты. В процессе работы раб воплощает собственные идеи в нечто постоянное, во внешний объект (например, если он из дере­ва вырезает кресло, его идея, дизайн кресла и его усилия остаются как часть окружающего мира). Через этот процесс раб скорее осознает свое сознание, так как видит его перед собой как нечто объективное. В труде, даже в труде под ру­ководством другого, враждебного духа, раб открывает в себе наличие собственного духа.

Примерно сорок лет спустя Карл Маркс разработал поня­тие отчужденного труда. Подобно Гегелю, Маркс рассмат­ривал труд как процесс, в котором рабочий воплощает свои идеи и усилия — фактически, все лучшее, что есть в нем, —в объект своего труда. Тем самым рабочий объективирует или облекает во внешнюю форму себя. Маркс придал боль­шое значение тому, что было заложено в словах Гегеля: если результат труда становится собственностью другого, особен­но чуждого, враждебного другого, рабочий теряет свою объек­тивированную сущность. Так происходит с трудом раба, а по Марксу, такое положение дел неизбежно при капитализме. Кресло, обувь, одежда — все, произведенное рабочим, при­надлежит капиталисту. Рабочие позволяют капиталисту по­лучать прибыль, увеличивать свой капитал и укреплять власть над ними. Рабочий не просто лишается своей объективиро­ванной сущности, в действительности она превращается во враждебную силу, его же подавляющую. Отчужденный труд стал главной темой ранних работ Маркса, развитой затем в понятие прибавочной стоимости, на котором основана мар­ксистская критика капиталистической экономики.

Философия и религия

Маркс видел решение проблемы отчужденного труда в отме­не частной собственности и устранении классового разделе­ния. Гегель же счел необходимым проследить путь, уже прой­денный сознанием. Поэтому проблема будущего лишенного классов общества для него даже не могла возникнуть. Спра­ведливо будет отметить, что «Феноменология духа» — более историческая работа, вплотную примыкающая к «Философии истории». Следующим после проблемы господина и раба предметом обсуждения Гегель выбрал стоицизм, философс­кую школу, приобретшую влияние в Римской империи. О стоицизме писали император Марк Аврелий и раб Эпиктет. В какой-то степени стоицизм позволяет преодолеть пропасть, Разделяющую господина и раба. Угнетенный раб, благодаря труду достигший полного самосознания, в стоицизме может обрести свободу, ведь это учение предполагает уход от внешнего мира, в котором раб остается рабом, в мир внут­ренний. Гегель пишет: «В мышлении я свободен, потому что я нахожусь не в некотором другом, а просто не покидаю себя самого; и предмет, который для меня сущность,... есть мое для-меня-бытие». И еще: «Это сознание... как на троне, так и в цепях,... во всякой зависимости своего единичного на­личного бытия... свободно». Стоик свободен и в цепях, потому что эти цепи ничего для него не значат. В своем сознании он отделяет себя от тела и находит утешение в духе, где никакой тиран не коснется его.

Слабость стоицизма состояла в том, что это учение, бу­дучи оторванным от реального многообразия вещей, оказа­лось лишенным какого-либо содержания в себе. В связи с этим основные идеи стоицизма быстро утратили свою убе­дительность. Тогда на смену стоицизму приходит другое философское учение — скептицизм, в свою очередь усту­пивший место так называемому «несчастному сознанию». Это понятие я рассмотрю несколько подробнее, поскольку оно повлияло на некоторых последователей Гегеля.

Очевидно, «несчастное сознание» — христианская фор­ма сознания. Гегель также называет его «отчужденной душой», и это выражение хорошо отражает смысл гегелев­ской идеи. На этой ступени двойственность господина и раба сосредоточена в одном сознании, но противополож­ные полюсы по-прежнему несводимы друг к другу. Несча­стное сознание стремится к независимости от материаль­ного мира, вечности и чистой духовности, к Богу. В то же время несчастное сознание понимает, что, так как оно пред­ставляет собой часть материального мира, его физические желания, боль и удовольствие реальны и неизбежны. В результате несчастное сознание раздваивается. Вспомним доводы философа, которые он привел при критике кантов­ской этики (см. предыдущую главу), — они даже в большей степени подходят для характеристики несчастного созна­ния. Вспомним слова апостола Павла: «Доброго, которое хочу, я не делаю, а злое, которого не хочу, делаю», а также мольбу Св. Августина: «Дай мне целомудрие и воздержа­ние, но не сейчас». Предмет рассмотрения Гегеля — любая религия, постулирующая раздвоенность человеческой при­роды. Мыслитель утверждает, что таков результат всякой религии, отделяющей человека от Бога и помещающей Бога вовне, за пределами человеческого мира. Тогда идея Бога на самом деле является проекцией одного из свойств че­ловеческой природы. Несчастное сознание не понимает, что духовные качества Бога, почитаемые им, на самом деле не что иное, как характерные черты его самости. В этом смысле несчастное сознание и представляет собой отчуж­денную душу: оно помещает проекцию своей сущности вне пределов досягаемости, и реальный мир по сравнению с ней кажется этому сознанию незначительным и жалким. Рассматривая гегелевское понятие несчастного сознания вне контекста его остальных произведений, можно посчи­тать, что он нападает на все религии или, по меньшей мере, на иудаизм, христианство и другие учения, основанные на идее Бога как высшего бытия, отделенного от мира людей. Может показаться, что Гегель отрицает существование Бога и объясняет веру в него проекцией собственных свойств. Избежать участи несчастного сознания удастся только пан­теизму или гуманизму, обожествляющим саму человечес­кую природу. Однако Гегель, как мы знаем, был прихожа­нином лютеранской церкви, и в ряде своих работ, включая «Философию истории», а также в последнем разделе «Фе­номенологии духа» он одобрительно отзывается о протес­тантизме. Намеренно ли в упомянутых работах, равно как и в жизни, философ сгладил острые углы своей критики религии, как прежде смягчил свои политические взгляды? После смерти Гегеля группа молодых последователей из­брала именно эту позицию по отношению к его наследию. Они поставили перед собой задачу развивать истинную бес­компромиссную суть философской системы Гегеля и при­дали особое значение его идее несчастного сознания. Рас­смотрение дальнейшего пути этой идеи нас ожидает в зак­лючительной главе.