Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 5)
Ленни не последовал за ним. - Мы предоставим тебе немного уединения, - сказал он. А в тот момент, когда дверь уже закрывалась, Джек заметил, как он полуобернулся к старику. - Приготовить тебе чай, Дэвид? - прозвучало как раз перед тем, как дверь захлопнулась.
Комната вовсе не была темной, хотя свет от трех покрытых грязью лампочек в потолочном плафоне был тускло-желтым с тошнотворным оттенком. Видимо, когда-то здесь планировали спальню, но теперь помещение служило другой цели и не обременялось ни мебелью, ни людьми.
Но пустым оно не было.
На этот раз проектора не было, потому что он не был нужен. Джека привели сюда не ради фильма. Ленни говорил не о пленке, необрезанной или какой-либо еще. Упоминая "настоящую вещь", он имел в виду именно его.
Он имел в виду Кабинет.
Тот стоял в центре комнаты, выглядя удивительно монументально для предмета, созданного более семидесяти пяти лет назад для низкобюджетного кино. Состояние тоже радовало: лишь кое-где на узорчатой латунной филигранной отделке проступали ржавые пятна - следы времени.
Если Ленни запер дверь снаружи, Джек не услышал этого. Из-за мелодии в ритме вальса в минорном ключе, зазвучавшей откуда-то изнутри Кабинета - механической и болезненно-мучительной, словно она вырывалась из музыкальной шкатулки, сделанной из бритв и костей.
Дверь Кабинета со скрипом медленно открылась.
И наружу вышла Элис Лавендер.
Она по-прежнему была прекрасна, ничуть не изменившись по сравнению с тем, что, должно быть, видели зрители почти восемьдесят лет назад. По крайней мере, она не изменилась по возрасту. Но Кабинет сделал свое дело, и ее трансмутация давно завершилась.
Кукольная девочка, с бледным, пересеченным грубыми швами личиком, лишенным всякого выражения, и черными мраморными глазами, поблескивавшими лишь отраженным светом, двинулась к Джеку с механической грацией. Ее голова ритмично покачивалась из стороны в сторону, как тикающие часы, а стройные конечности звучно щелкали при каждом автоматическом шаге.
Пальцы ее левой руки один за другим, с хрустом, раскрылись, когда она протянула руку Джеку.
Не с угрозой.
В ужасающем приглашении.
Переход от первоначальной тьмы внутреннего пространства Кабинета к адскому свету, бесконечно льющимся из огромных и далеких печей, был тягуче-плавным. Только что Джек был в одном месте - и затем оказался в другом.
Он не мог сказать, когда Элис отпустила его руку.
- Добро пожаловать, - произнес Доктор, поворачивая руки, чтобы показать Джеку свои ладони и страшные орудия, распустившиеся из ужасных стигматов. - Пора поиграть.
Конрад Уильямс
Холод
Декабрьский снег с дождем, Шудехилл[31], Манчестер. Шесть вечера. Температура падала. Иисус плакал. О том, что мы творим. О том, во что превращаемся.
- Нет, Симмондс, не хочу я еще одной сраной чашки кофе. Свяжись с Арли[32], выясни, когда уже наконец криминалисты привезут свои палатки и оборудование. Да и разберись с оцеплением. Тут уже двое репортеров из "Вечерних новостей" шастают вокруг нашей мясной нарезки, как стервятники над падалью. Ну же, выполняй свои гребаные обязанности.
Рейчел Биддефорд. Вторая жертва за этот месяц. Очевидно, дело рук того же самого "Джо". Гнусный ублюдок. Его ДНК не числится в нашей базе. Похоже, только начинает. Знает человеческую анатомию как свои пять пальцев. Работник больницы? Студент-медик?
Нейлоновые путы на запястьях и лодыжках. Наносит глубокие раны режущим предметом. Ищет внутренние вены. Перерезает яремную вену. Зачем он так делает? Почему не артерию, чтобы быстро со всем покончить? Но нет. Выбирает медленный способ, видите ли. Хочет, чтобы жертвы оставались в сознании. Желает, чтобы они смотрели на него, пока он мастурбирует.
Венозный человек. Тщеславный человек[33].
После наступления смерти - профессиональный Y-образный разрез. Все - с хирургической точностью. И что он забирает? Да, ничего. Органы целы. На месте разреза - аккуратные мелкие швы. Кто этот клоун? Бывший работник морга? Или насмотрелся передач про криминалистов по ящику?
Беседы с жителями. Беседы с бомжами. Беседы с кирпичной стеной. Толку ноль. Никто ничего не знает:
"Нет. Ничего. Меня там не было. Я ничего не делал".
Жертва убита в другом месте, а затем подброшена - как в Уолли-Рейндж[34], как в Дентоне[35]. Никакой закономерности в местах преступлений. Лица покрыты засохшим семенем. Бледные, точно выцветшие от времени обложки журналов для дрочки из книжных лавчонок на Томас-стрит[36].
Девицы из университета, не старше двадцати. Никаких очевидных связей - разве что все по-дерзки смазливые. Блондинка и две брюнетки. Студентка филологического факультета и две студентки естественных наук.
Счастливого, блядь, Рождества.
Судмедэксперты делают снимки, берут мазки. За полночь до того, как место преступления взято под контроль, тело отправляется на каталке в патологоанатомическое отделение. Симмондс натягивает пальто, я резко разворачиваю его к себе.
- Сначала в "Сунесс", - глаголю ему. - Я угощаю. Мне плевать, насколько ты, блядь, устал, Симмондс. Отоспишься в аду. И поверь мне, сынок, именно туда ты и отправишься. Тот, кто заваривает чай так же отвратительно, как ты...
Гравье[37] теребил остатки салата, торчавшие из сэндвича с беконом, и отложил утреннюю газету. Уже минут пятнадцать он безуспешно пытался продвинуться дальше первых строк статьи, ощущая, как головная боль постепенно обосновывается в затылке. С каких это пор "Сунесс" на самом деле означал быстрое полчасика в пабе, а потом по домам? Почему выпивка так неразрывно связана с полицейскими офицерами?
Девчонка на велосипеде, находившаяся по другую сторону улицы, без устали дергала звонок на руле, и этот звук начинал его раздражать. Он пробивался сквозь шум уличного движения, просачивался сквозь стекла кафе и перекрывал гомон посетителей. Аппетит пропал почти в тот момент, когда Гравье купил себе завтрак; устроившись у окна, он сквозь туманную пелену разглядывал фигурку, оседлавшую свой бледно-голубой трехскоростной велик.
С досадным ворчаниеием, Гравье отказался от трапезы и вскочил - так ему не терпелось выйти на улицу. Девчонка уже исчезла, но звон велосипедного звонка повис в воздухе, словно въедливое пятно. Он перешел дорогу к тому месту, где она только что была, ощущая себя опустошенным и лишенным цели. Постоял там немного, борясь с желанием протянуть руку и мысленно остановить пальцы, все еще нажимавшие на звонок.
Что-то не давало ему покоя, нечто касающееся убийцы и того, как тот обращался с иглой и ниткой. Вскрывал и зашивал тела. Ничего не забирая.
Уэст-Дидсбери. Южный Манчестер. Первое февраля. Магазины на Бертон-роуд[38] закрыты и выглядят запыленными из‑за экономического спада. Темные переулки завалены порыжевшими рождественскими елками. Автобусы с рекламой фильмов ужасов, тащат угрюмых, безликих пассажиров к месту назначения и обратно. Запотевшие окна, тоска в каждом сердце.
Все профукивают последние средства на подарки, которые никому не сдались. Успеют расплатиться аккурат к тому моменту, когда в самом конце этого года снова явится Санта, тряся списком "я хочу". В Манчестере зима. На всех свалилось то или иное дерьмо. На Дженни Бейкер... сегодня, очевидно, больше всего. И только она не жалуется.
- Да что это за пакость, Симмондс? "Кафе о порридж
Хотел получить на Рождество фляжку. Чтобы наполнить ее пинтой настоящего английского чаю, и послать подальше все эти мерзкие кофейни с их зарубежными "гавноччино", "дерьмошлатте" и "америгуано". Куда запропастились старые добрые закусочные, где в щербатой кружке подавали молоко с двумя ложками сахара?
Дженни Б. Двадцать один год. Родилась в Суонси[40]. Студентка магистратуры по креативному письму в ГуМ[41].
Ты откопала чертовски убойную историю, детка. Беседы с ее приятельницами-однокурсницами в студенческой общаге в Уитингтоне. Лица студенток безжизненны, словно вешалки в гардеробе старпера. "Не знаю. Не делала". Тихие, как мышки-норушки. Держатся особняком. Да, как и все мы. Кроме него. Нашего приятеля - хирурга. Беседы с соседями все равно что стрельба из пушки по воробьям. Миссис Вирнкомб ничуть не удивлена. Миссис Крейвен содрогается от одной только мысли. А единственные зацепки, что у меня есть, - те самые веревки, которыми запястья Дженни привязали к фонарному столбу.
- Господи боже, Симмондс. Опять молоко? Я желаю кофе - черного. Черного, как синяки, которые у тебя появятся под глазами, если ты наконец не вытащишь большой палец из своего седалища и не сделаешь хоть что‑то как надо.
Гравье ушел. И заставило его двинуться с места не нелепое поведение Симмондса, не взгляд Дженни Бейкер, устремленный на него снизу вверх - с этими огромными, широко распахнутыми, почти влюбленными глазами. Все дело было в краске на стене рядом с телом. Граффити нынче на каждом шагу, но не такие. Оно тревожило его куда сильнее, чем серая, безжизненная плоть.
"Ты[42] - сплошной лед. И учтивость твоя леденит".
Что за мастер баллончика додумался намалевать такую галиматью?
Позже, уже дома, он обнаружил, что эти строчки вышли из‑под пера Шекспира[43]. Он коротко хохотнул, закрыл веб‑браузер и перевел взгляд на шеренгу бутылок, поблескивающих на полке буфета в гостиной. Плеснув себе бокал скотча, он уселся у окна.