Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 7)
- В настоящее время мы расследуем убийство, сэр, - произнес он, стараясь взять себя в руки. - Скажите, вам известно что-либо о произошедшем здесь двадцать седьмого января?
- Одинокий мужчина?
- Что-что, простите?
- Одинокий мужчина может пойти на крайние меры, чтобы, э-э, перестать быть одиноким.
- Что у вас в карманах?
- Мои руки.
- Ну же, приятель. Покажи их. Слишком холодно для игр. Можешь продолжать умничать, сколько душе, но уже в участке, если тебе так больше угодно.
Мужчина вынул руки из карманов и раскрыл их в примирительном жесте. Ладони оказались исполинскими. Ногти на пальцах напоминали ятаганы, с подсветкой: десять перламутровых полумесяцев, набитых грязью. Гравье ощутил, как в нем зарождается ужас, похожий на что-то осязаемое. Этот человек был опасен.
- В карманах у меня ничего нет.
Гравье вдруг остыл к идее обыскивать его в поисках истины.
- Как ваше имя? - осведомился детектив.
Мужчина потел. Было, наверное, минус один‑два градуса по Цельсию, но из‑под края его головного убора срывались струйки пота. "Этот тип волнуется больше, чем показывает", - подумал Грайвье.
На лице незнакомца было выражение человека, который пытается выудить из памяти что‑то недавно забытое. Наконец он произнес:
- Генри Джонс.
- Генри?
- Да, Генри.
- У вас при себе есть какие-либо документы, мистер Джонс?
- Нет, нету.
- Где проживаете?
- Я не местный.
- Зачем в Манчестере?
- По делу.
- По какому?
- Я представляю интересы клиента из индустрии развлечений.
- Так, а вы, значит агент?
- Можно и так сказать.
- И кто же ваш клиент?
Джонс протянул Гравье визитку. Гравье принял ее. Он не мог припомнить, откуда она могла взяться; он был абсолютно уверен, что с тех пор, как Джонс вынул руки из карманов, они оставались пустыми.
Визитка представляла собой полупрозрачный прямоугольник, в правом верхнем углу которого имелся оттиск - эффект следа от когтей. Имя, состоящее из букв цвета яичной скорлупы, можно было разобрать, лишь слегка наклонив карточку. "Ледяная Госпожа". Ни номера телефона, ни адреса.
- Отличная визитка, - произнес Гравье. - Уверен, клиентов у нее хоть отбавляй.
- Ты отыщешь ее, когда она будет тебе нужнее всего. Так находят все.
Гравье устал и продрог. Ему хотелось кофе. Он вручил Джонсу свою визитку.
- Позвоните, если появится что‑то стоящее, - сказал он. - Девятнадцатилетнюю девушку убили, а затем подбросили сюда. Неправильно это. Совсем неправильно.
Он развернулся, дабы уйти, терзаясь муками угрызений совести, в его сознании проносились тревожные сигналы: "Задержи его. Задержи его сейчас же".
- А, она милашка, - сказал Джонс. - Только пожелай, и она твоя. Она тебя жаждет.
Гравье уставился на него:
- Что? О чем это ты?
- Дева из твоих грез, детектив-инспектор.
Гравье проигнорировал его и поспешил прочь. Забравшись в машину, он включил обогреватель, руки дрожали. Пот, проступивший сквозь шерсть шапки Джонса, и был той самой жидкостью, оставившей на ней пятна. Какие-то темные. Как будто от крови.
Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь отогнать невозможность этого, и отпустил ручной тормоз.
Гравье поехал вверх по Шудехилл, повторяя пройденный путь, пока не поравнялся с трамвайной платформой. Взгляд его упал на Джонса, удаляющегося по Баллон-стрит[54] в сторону железнодорожного вокзала Виктория[55].
Гравье наблюдал, как Джонс снимает шерстяную шапку. Снимал ее осторожно. Отделял ее от обнаженных долей своего мозга.
Обратно в участок - как раз к завтраку. Бутерброд с колбасой, мандарин, горячий сладкий чай. Как‑то машинально проглатываешь все это. В голове - черный лед и белые кости. Мокрые, холодные холошины брюк. Следовало его арестовать. По подозрению в... "да в чем угодно"...[56] Но он не решился - слишком скован страхом. Слишком стар.
Внезапно в нем вспыхнула острая потребность вырваться наволю. Ты вкладываешь в эту работу все силы, час за часом, становишься ее частью, а счастье и удовлетворение так и не приходят. И в конце концов понимаешь: причина в том, что ты ненавидел эту работу с самого начала.
То, что следовало бы видеть, осталось незамеченным. Спишем это на низкий уровень сахара в крови. Свалим на нервное истощение.
- Гравье на связи. Ах, Симмондс. Мило с твоей стороны, что ты постарался. Ну‑ка выкладывай, что у тебя? Что это ты там сказал? О, я откопал китайскую пословицу, да? Ну-ну. А он у нас, оказывается, образованный мальчик, да? А что с остальным? Есть успехи? Да? Нашел что-то? Превосходно. Мы еще сделаем из тебя полицейского. Ну да, надо следовать своей интуиции, согласен? Как сказал однажды Квазимодо, когда шел задом наперед. Отправь им все по электронке, как можно скорее. И, Симмондс? Спасибо тебе.
Уолли‑Рэндж. Эмма Тис. "Книга должна стать ледорубом, разрушающим моря, замерзшие в нашей душе". Дентон. Джиллиан Джарвис. "Снегу безразлично, кого он касается - его мягкий белый покров не знает различий". Симмондс позвонил и перечислил ему имена авторов. О Кафке[57] он слышал: это же тот самый, что написал про жука[58], верно? Но Э. Э. Каммингс[59]? Его речь напоминала не поэзию, а какой‑то мышиный порножурнал.
Узоры инея. Тела были настолько холодными, что кровь застыла черными бляшками на их плоти. Раздавался хруст, как от кондитерской выпечки, когда их отдирали от тротуаров и дорог. Гравье лежал в постели, чувствуя, как падает температура. Кожа казалась старой и тонкой, как пергамент, - свисала с тела, будто держалась на нем едва‑едва. Встань слишком резко, и она, того и гляди, опадет с костей. Он подумал о девчонкке на велосипеде, склонившейся над рулем и нажимающей большим пальцем на пружинный язычок звонка. Он пытался воскресить в памяти, каково это - быть юным: отсутствие бремени ответственности, безразличие к последствиям. В детстве не думаешь наперед. Все происходит спонтанно, день за днем. Сейчас он жаждал хоть крупицы той свободы.
Казалось, каждую минуту бодрствования он проводил внутри собственного сознания: импульсы мыслительных процессов давили на оболочки, окутывающие мозг. Ощущения физического освобождения никогда не наступало. Он был заперт; сам был своей тюрьмой.
И тут он задумался о прутьях тюремной камеры. О ребрах. Тело вскрывается и закрывается, как полицейское дело или дверь в неведомое. Убийца ничего не забирал.
Он ткнул пальцем в клавиши своего мобильного.
- Симмондс. Дуй в патологоанатомическое отделение. Вытаскивай Мерсера из постели. Наш приятель, возможно, и не на сборе урожая. Но что, если вместо этого он оставляет что-то после себя?
Заходим в тупик. Порой мысли, могут показатся ключом к бесконечным возможностям, на деле же окончательно лишают нас шансов. Гравье принял пинту от Симмондса и на мгновение растерялся, не зная, что с ней делать. Все вокруг вызывало желание пнуть, ударить, разнести вдребезги; повредить любым доступным образом. Ощущение было отвратительным. День явно не задался.
Он осушил полпинты тремя жадными, яростными глотками. Никто из тех, кто стоял за барной стойкой или сидел рядом с ней, не решался встретиться с ним взглядом. От него исходила опасность.
- Что это значит, Симмондс? "Сэр, может, вам стоит немного успокоиться"? Даже не смей пытаться меня приобнять, Симмондс, иначе я тебе так врежу, что ты понять не успеешь, как сам себе делаешь отсос. Да, я осведомлен о том, что в отчете патологоанатома сказано об отсутствии внутренних повреждений, и что ни одно из вскрытий не выявило ничего примечательного, но, поверь, патологонатом - не есть сраный Супермен. Брайан Мерсер? Тот еще пьянчуга. И слепой как крот. Если бы не эти его очки с линзами толщиной с бутылки из‑под "кока‑колы", он бы запросто принял пизду индюшки за рот пенсионера и полез туда со скальпелем. А теперь пшел прочь. Дай побыть одному.
Очередное ночное испытание для ботинок. Шлепая по слякоти, он недоумевал, почему никогда не надевал носки потолще или не обзавелся теми самыми ботинками из Gore‑Tex[60], в которых нынче расхаживает молодежь. Ледяной ветер обдувал его шею и плечи, проникая глубоко внутрь.
Некоторые дни он просыпался оттого, что суставы ныли, и воображал, как его стареющие кости пробирает холод. В те времена, когда он ухаживал за девушками, он преодолевал целые мили под дождем, и вовсе не замечал его пронизывающей сырости. Тогда он был счастлив.
Единственное, что давило на плечи в те дни, так это тяжесть противопожарных дверей толщиной в пять дюймов, которые ему приходилось таскать по складу, где он подрабатывал во время летних каникул. Семнадцать лет. Полон спермы и дури. Ни забот, ни хлопот.
Когда же все пошло наперекосяк? Да тогда, когда пошел на службу, которая, словно зеркало, отражала мир во всей его убогости и запущенности.
Сколько времени осталось до следующего злодеяния? А следующее неизбежно
Он поймал себя на том, что начинает идти быстрее, словно спешка могла приблизить развязку. Пальцы беспокойно теребили стилизованную визитку в кармане пальто. Если провести по ней пальцем, можно ощутить выпуклости шрифта, указывающего на имя: "Ледяная Госпожа". Ни адреса. Ни номера телефона.