Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 38)

- У нас нет времени.

Я останавливаюсь. - Джастин, я не сделаю больше ни шага, пока ты не объяснишь мне, что, черт возьми, происходит.

Он оборачивается, замедлив шаг, и видит, что я не следую за ним. Горькая усмешка искажает его губы: - Происходит то, что ад скоро разверзнется, если мы его не остановим.

Мы стоим почти посередине моста через Темзу, за спиной у нас возвышается собор Святого Павла. Наше дыхание превращается в облачка пара в морозном воздухе под светом полной луны. Когда Джастин поворачивается и приближается ко мне, за ним видна электростанция, переделанная в арт-галерею. Время - около одиннадцати часов.

- Послушай, - начинаю я. - Я знаю - твой отец не из тех, кто запросто может по-мужски обнять сына, но то, что ты говоришь... Ты же не всерьез утверждаешь, что он собирается убить десятки людей в полночь? Это какая-то злая шутка, да?

В его взгляде ни намека на юмор.

- Ладно, - пожимаю я плечами. - Значит, он и правда убьет их, и у нас есть всего час, чтобы остановить его. - Я делаю паузу и саркастически усмехаюсь. - А почему не двадцать четыре?

- Что? - он раздраженно хмурится, явно не понимая меня.

- Ну, у Джека^[82] было двадцать четыре часа, даже у Дейла и Флэша Гордона^[83] - четырнадцать часов на спасение мира.

Мы смотрели этот фильм на прошлых выходных, и чуть со смеху не лопнули от чересчур театральной, преувеличенной актерской игры. Мы встречаемся всего пару месяцев, и это стало нашим первым источником для личных шуток.

- Если бы твой чертов телефон не был выключен, у нас было бы больше времени. Я звоню с шести вечера, пытаясь найти тебя...

Его руки взлетают вверх, как крылья перепуганной птицы, потом в отчаянии безвольно падают вниз, и он шагает прочь. Не пытается узнать причину. Это было бы слишком собственнически. Мы еще не дошли до такой стадии отношений.

Я в несколько шагов догоняю его, вцепляюсь в черное дубленое пальто и разворачиваю. Притягиваю к себе, целую его в губы, а затем прижимаюсь лбом к его лбу.

- Ладно. Извини. Моя вина. Батарея разрядилась. Слушай, я просто не въезжаю в эту историю с твоим отцом. В смысле, почему мы не идем в полицию?

Он отстраняется, и мы торопливо идем к галерее. - Не думаю, что они мне поверят.

- Допустим. Ну, придумай какую-нибудь убедительную ложь.

- Нет, я имею в виду, что они даже не стали бы меня слушать. - Он выглядит смущенным и виноватым.

- Опа... И с чего бы это? - Я скрещиваю руки на груди, уставившись в асфальт.

- Это было еще до того, как я встретил тебя. В прошлом году. Я тогда сидел на веществах и... заявил, что одна из его инсталляций, выставленных в галерее современного искусства - останки реального человека. Замаринованный труп.

- Понятно... Да какое там - ничего не понятно! Зачем ты решил ляпнуть такое в полиции?

- Выбесил он меня.

Джастин откидывает со лба светлые длинные - до плеч - волосы, нервно потирая затылок.

- И как именно, Джастин?

- Разве это имеет сейчас значение? Если мы собираемся его остановить его...

- Получается, я ничего о тебе не знаю... В смысле, ты мне почти ничего не рассказывал о ваших отношениях, и чем больше я узнаю о тебе и твоем отце, выдающемся современном художнике Карутиане Сандерсе, тем больше... тем больше... ну... просто расскажи мне. Пожалуйста.

Он ссутуливается, будто даже становится ниже ростом и, прислонившись к перилам моста, сует замершие руки в карманы.

- Я пришел к нему за помощью. Не появлялся дома несколько месяцев, а потом практически приполз через пару недель после смерти мамы. Было так плохо. Я вдруг понял, что потерял всякую уверенность в себе. Внутри осталась только пустая тьма. А во рту всегда был привкус пепла.

Взгляд его скользит к зданию галереи, и он направляется туда. Я следую за ним.

- Мама всегда умела вытаскивать меня из такого состояния, - глухо продолжает он. - Никогда не понимал, как ей это удавалось, но всякий раз, как меня накрывала депрессия, хватало полчаса разговора с ней по телефону, и у меня появлялись какие-то проблески надежды, какая-то перспектива. Нам даже не нужно было обсуждать то, что меня беспокоило. Мы просто... разговаривали. Она рассказывала мне о моих кузенах и стариках, которым она помогала. Просто о всякой всячине, но после этого я оставался с уверенностью, что все наладится.

- И какое отношение это имеет к полиции? - вырывается у меня.

- Я рассказал отцу о своих чувствах - будто попал в ад алого лотоса из буддийских свитков.

- Это еще что?

- Отчаяние. Настоящее отчаяние. Представь, что ты так сильно вытягиваешь голову вперед, так яростно сжимаешься, что ребра отделяются от позвоночника и разрывают спину, раскрываясь, подобно окровавленному цветку. Это и есть холодный ад кроваво-красного лотоса.

- Бррр. И что он ответил?

- Процедил что-то про "маминого сыночка".

Он замолкает, когда мы сворачиваем на рампу у конца моста, ведущую к набережной перед галереей. Затем останавливается.

- Через месяц он пригласил меня на открытие своей новой выставки. Все как обычно: канапе, шампанское, стерильно-белые стены, знаменитости, болтовня, болтовня, болтовня без умолку, а затем церемония презентации его... да, ты верно догадываешься, его "Ада алого лотоса". Лица там не разглядеть, но я знаю, что оно мое. Он даже посвятил это мне.

Глаза Джастина заволакивает еле сдерживаемыми слезами. Я обнимаю его.

- Представь только себе их рожи. Все пялились на меня с жалостью и сожалением. Тогда я и рванул в ближайший полицейский участок и рассказал им о том, что инсталляция представляет собой настоящий человеческий труп. Отец вышел оттуда через пару часов и "объяснил", что это наркотики так повлияли на мой разум, и пообещал, что предоставит мне "профессиональную помощь". По дороге домой в машине он молчал, а когда мы добрались до его дома, он показал мне мою комнату и сказал только одно слово: "Прости". Потом оставил меня одного. На следующий день он сделал много звонков, договорился с врачами... и с тех пор я чист.

Я все еще приобнимаю его за плечи, когда мы двигаемся прочь от моста, ко входу в помещение, которое раньше было турбинным залом электростанции.

- И почему ты решил, что он собирается убить всех этих людей?

- Нашел это сегодня утром в его студии.

Джастин разворачивает листок бумаги и передает его мне. Он скопировал его от руки с оригинала. Я читаю:

"Ад имеет свои пределы. Ни Желание человека, ни Демонический замысел не могут расширить его границы. Кроме предписанных порталов и призывов в людских сердцах. Филипп Лемаршан".

Я отрываю взгляд от листка и смотрю на него.

Прежде чем я успеваю заговорить, он продолжает: - Там еще были какие-то рисунки. Странные, тревожные, вызывающие беспокойство. Я навел справки о мистере Лемаршане. Он был французским мастером по изготовлению игрушек в конце семнадцатого века. Информация о нем немного запутана. В одних источниках говорится, что он продал душу дьяволу, в других - что его обманом заставили использовать свои навыки механика для создания головоломок - тех самых "порталов", о которых он здесь пишет. Где бы ни всплывали эти головоломки, там всегда найдется мясо, которым будут питаться мухи.

- Ты же не просто загуглил это, да?

Он бросает на меня колючий взгляд. - Я воспользовался своим читательским билетом в Британскую библиотеку. Нашел информацию о свежих случаях. Два брата в Северном Лондоне, в 1980-ых. Один, видимо, раздобыл игрушку Лемаршана. Оба брата и жена одного из них были убиты или пропали без вести. Неужели ты не понимаешь? А что, если я был прав? Что если "Ад Алого Лотоса" на самом деле был настоящим человеком?

- То есть, - горло внезапно пересохло, и я с трудом сглатываю, - ты думаешь, он и правда безумен и...

- Ах, Джастин, как я рад тебя видеть. И не одного, как я погляжу.

Карутиан Сандерс стоит в паре футов от нас. Мой рот несколько раз открывается и закрывается, как у рыбы, попавшей на крючок. Поспешно убираю руку с плеча Джастина. По лицу Карутиана я понимаю, что он услышал мои последние слова.

Это высокий мужчина лет под сорок, одетый в элегантный костюм, и он сбрил все волосы, за исключением усов и козлиной бородки, которые перекрасил в ядовитый блонд.

В мире хаоса, где верования, которые лишь отчасти понимаются большинством населения, побуждают молодых людей к самоубийству, а мировая экономика находится в плачевном состоянии, его работы четких симметричных форм удовлетворяют потребность общества в определенности и стабильности.

Он не выглядит сумасшедшим, скорее озабоченным. И у меня нет уверенности - то ли состоянием своего сына, то ли тем, что застал нас вместе.

Он проходит мимо нас по пандусу в турбинный зал, и бросает через плечо. - Идемте, вы оба. Полагаю, вы умираете от желания увидеть мой величайший шедевр.

Мы входим в зал, и за мостом, в центре зала, я вижу инсталляцию. Это куб высотой около шестидесяти футов. Он сделан из металлических балок и лестниц, сквозь которые в некоторых местах можно заглянуть внутрь. По всей поверхности разбросаны бронзовые панели.

В зале ненамного теплее, чем на улице, и дыхание все еще остается ледяным. Над инсталляцией трудится несколько человек в комбинезонах. Еще туда-сюда снуют официанты и несколько человек обслуживающего персонала. Все это мужчины с одинаково бритыми головами, усами и козлиными бородками - тоже выкрашенными в блонд.