Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 16)

Страх, словно паук, на шустрых лапках, вскарабкался по его спине.

- Чего не сработает?

А она опять очи долой.

- Да ерунда все это, конечно.

- Что же ты от меня скрываешь, бабушка?

С этими словами она лишь покачала головой и махнула ему в сторону лестницы.

- Ступай-ка, распакуй свои вещи. Марта уж в твоей комнате прибралась, а я велю, чтобы тебе стол накрыли. С Томасом Черчем^[71] еще потолкуешь, он у нас тут руководит поисками.

Бабка Эбигейл отвернулась, сгорбившись под влиянием возраста, и стала удаляться по коридору, ведущему к кухне.

- Пожалуй, что лучше тебе и впрямь держаться подальше от этого предмета.

Сбитый с толку, Колин проводил ее взглядом. Эта пожилая дама никогда не относилась к нему с той теплотой, которую многие связывают с ролью бабушки, равно как и не вела она себя как ведьма, часто изображаемая в сказках. Не будучи ни сердобольной матроной, ни сморщенной каргой, Эбигейл Рэдфорд предпочитала держаться особняком, любила кофе больше, чем чай, и выбирала печенье вместо булочек. Когда она не вязала и не прогуливалась по территории в поисках "вредителей", она, казалось, всегда таилась прямо за спиной юного Колина, готовая укорить его за любое, казалось бы, назревающее непотребство. Если бы он попытался проскользнуть на кухню, чтобы перехватить что‑нибудь перед ужином или остывающую булочку с противня стащить, так она пренепременно оказывалась тут как тут. Если он на отцовской кровати запрыгает, или по перилам поедет, или на крышу полезет - бабка Эбигейл, казалось, везде успеет, в готовности унять его пыл, лишь цокнув языком и насупив брови.

Серая, безрадостная женщина. И все же он знал, что в ее сердце таится вера, что все ее старания направлены на то, чтобы уберечь его, и что по-своему она его любила. Это было жизненно важное знание для мальчика, который вырос и возмужал без материнской заботы.

В детстве ему втирали, что его мать ушла с феями, и может однажды еще и вернется. Из этой лжи народилось множество фантазий: он часто представлял себя бродящим по лесам в поисках своей прекрасной матери, то, как присоединяется к ней в королевстве фей и живет среди духов, брауни^[72] и прочих волшебных озорных существ. К восьми годам он начал осознавать, что все это враки, но лишь к двенадцати, когда отец поведал ему о том, что его мать утонула, он понял всю горечь правды.

Теперь, когда и отец тоже "растворился", так ему про матерь свою вспомнилось, о лжи с ней связанной. Неужели Эдгар Рэдфорд тоже ушел с феями? Не заблудился ли старик, поддавшись недугам разума? Не стал ли жертвой разбойников, или с ним еще какое роковое несчастье приключилось?

Колин твердо решил, что найдет его во что бы то ни стало. Мысль о том, что за последний год поведение отца изменилось столь радикально, а он и знать об этом не знал - его изрядо напрягала. Он присоединится к поискам. Если потребуется, он начнет их заново, и будет проводить сам.

И все же, даже когда он дал себе этот молчаливый обет, восходя по ступеням и направляясь по коридору к своей детской спальне, Колин постиг, насколько непосильна ноша, что он на себя возложил. Норидж отнюдь не являлся крошечной провинцией, это был полноценный город, в нем темных закоулков и тенистых уголков - пруд пруди, не говоря уже про леса, да и про холмы, а также про океан, забравший его мать. И если уж сэр Эдгар каким-то образом покинул Норидж, тогда-уж... его сыщут лишь, когда он сам пожелает, чтоб его нашли, либо какой-нибудь бедолага случайно наткнется на его труп.

Тишина мрачной пустоты дома - несмотря на присутствие его бабушки и прислуги - сомкнулась вокруг него, удушая, едва он переступил порог спальни. В камине был разведен огонь, поленья потрескивали и шипели, а на них плясали язычки пламени. Комната была оформлена в синих и насыщено кремовых тонах, и должна была быть наполнена теплом, если не от камина, то хотя бы от давних воспоминаний.

Однако было холодно. В тот день Колин все же взглянул на то, что его бабка нарекла "механизмом Эдгара", но лишь после того, как обшарил кабинет отца и не сыскал ни записки, ни дневника, ни какой другой бумажки, что указала бы на душевное состояние старика, прежде чем тот пропал. Сэр Эдгар оставил после себя только этот механизм.

Невзирая на то, что назначение сего устройства сбивало Колина с толку, оно не вызывало в нем такого же смятения, как у старицы. Он, разумеется, беспокоился, да, даже был встревожен - кажущаяся бесцельность устройства порождала волну отчаяния за душевное состояние отца, - однако не более того. Если уж на то пошло, безумие, что таилось в конструкции этого хитроумного приспособления, вселяло в него надежду, что папаша где-то еще живехонький, что, как подозревал Колин, в жизнь его отца подкрался маразм, тот и, забрел впоследствии куда-то, забыл дорогу домой, скоро обнаружится и будет возвращен своей семье.

Маразм, конечно, дело дрянное, но Колин признался себе, что лучше уж так, нежели известие о смерти отца узнать. Сэр Эдгар, возможно, и переживает некоторое умственное помутнение, но, по крайней мере, Колин может снова его увидеть, чтобы быть рядом и поддерживать его, когда тот будет терять связь с мирской реальностью. Этот человек, безусловно, заслуживал подобного отношения. При всей своей эксцентричности сэр Эдгар был гордым, любящим и терпеливым отцом.

Колин взял и уехал, ни о чем не думая, полагая, что тот всегда будет на месте, что всегда будет дом, в который он сможет вернуться, и своеобразная мудрость сэра Эдгара Рэдфорда, на которую можно опереться.

Воздух в подвале был душным и влажным, даже теплым, несмотря на то, что октябрьские дни в Норидже были холодными, а ночи так и подавно. Филгейт позаботился о том, чтобы в подвале горели лампы, но, спустившись вниз, осмотреть загадочное устройство, Колин пожалел, что не озаботился о большем освещении - или, напротив, меньшем. Одна отдельная лампа вполне бы справилась с задачей. При наличии нескольких, свет смещался, и тени играли с его глазами злую шутку, так что ему приходилось использовать лампу, удерживая ее в своей руке, приглядываясь к различным датчикам, вентилям и отверстиям, желая понять их истинную форму и попытаться определить их назначение.

Однако сколько бы света он ни проливал на этот механизм, разгадка все равно оставалась ему недостижима. Подвал еще при постройке на три отдельных помещения поделили: одно - винный погреб, другое - кладовка холодного хранения, а третье было построено вокруг основания дымохода, чтобы продукты можно было хранить там зимой, не замораживая. Позднейшие пристройки к дому включали в погреб новые площади. Именно в одном из этих отсеков сэр Эдгар и сотворил свой механизм.

Колину показалось, будто тут все с иных машин надергано: путаница труб всяких и газоотводов, великаны-шестеренки и зубчатые колеса, деревянные балки, полки и шкивы. Колин хватался за рычаги и крутил что попало, но его опыты с этой загадочной штуковиной не возымели ни малейшего успеха, лишь то тут, то там лязг был да скрежет. Машина, каково бы ни было ее амбициозное предназначение, не работала. Она попросту не запускалась.

Больше всего его озадачивали толстенные железные трубы - около четырех дюймов в обхвате, - что отходили от аппарата и вонзались прямо в каменные стены в полудюжине мест. Похоже, они предназначались для подачи воды или пара, но механизм, увы, не работал, и Колин не мог определить, для каких нужд они служили.

Проведя полчаса во мраке, он погасил свет и, поднявшись по лестнице, обнаружил Томаса Черча, ожидавшего его в гостиной. У румяного мужчины было брюшко, как у монаха и редеющие седые волосы, но его сильные, покрытые шрамами руки говорили о том, что в юности он был каменщиком, прежде чем обстоятельства сложились так, что он стал судьей. В детстве Колина всегда впечатляла та властная аура, которую Черч излучал, несмотря на скромное начало его карьеры в качестве ремесленника.

Он так же властно и про поиски рассказывал, что зря, мол, все.

- Мы все дыры в Норидже обшарили, прочесали холмы и поля, - мрачно сказал Черч, потеребив пальцами свою косматую бороду. - Если сэр Эдгар не прячется, или его не прячут, он рано или поздно объявится. Ребята, которых я отправил на поиски, пока не готовы сдаваться, да вот дня через два мне придется все это дело сворачивать. Им нужно возвращаться к обычной жизни, понимаете? У них семьи, работа.

- Я понимаю, мистер Черч, - ответил Колин. - И надеюсь, вы передадите мою искреннюю признательность каждому из них.

Явно было, что Черч хотел сказать нечто большее, и душа его терзалась внутренней неудовлетворенностью своими усилиями в поисках. Но Колин не смог найти слов, что могли бы утешить собеседника, вот и не сказал ничего. Он молча наблюдал, как Черч отстранился, а затем и вовсе ушел, не позволяя себе внешне выдать то отчаяние, что скребло на сердце.

Той ночью, в темноте своей спальни, Колин был уверен, что слышит, как стены шепчут имя его покойной матери.

Сначала он подумал, что это завывания октябрьского ветра, проникающего сквозь щель, оставленную им в окне. Он вынырнул из глубокого сна, погрузившись в состояние дезориентации, в тот дремотный, плавучий лимб, что всегда окружал его в промежутке между сном и пробуждением. Теперь его мысли начали проясняться, и он стал внимательнее прислушиваться, приписывая любой звук ветру, скрипу старых домов или шелесту занавесок.