Питер Блаунер – Во всем виновата книга-1. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами (страница 76)
– Я?
Она не ожидала от меня такого вопроса. Подозреваю, что она слышала его от многих людей за эти несколько лет, прошедшие с того времени, как заболел отец, – и особенно перед его неминуемой смертью.
– Кто же еще? Мама, как ты? Держишься?
– Все хорошо, – ответила она, и я снова услышал, как что-то рвется. – Разбираю вещи твоего отца. Начала…
Может показаться, что моя мать была чересчур практичной или даже бесчувственной, но это не так. Да, она даже в самые трудные минуты сохраняла спокойствие, но это не мешало ей быть заботливой. Когда я был маленьким, она постоянно читала мне книги и всячески поддерживала мое желание учиться и учить. Она была и по-прежнему остается прекрасной матерью. Что же касается их отношений с отцом… Скажем так, они не любили друг друга по-настоящему. Они были друзьями, сожителями, партнерами в прямом смысле слова. Они вместе воспитали сына и плыли по течению в одном направлении. Но любви между ними не было. Думаю, что мама воспринимала уход папы как завершение одного периода жизни и начало другого. Когда она позвонила, чтобы известить меня о его смерти, то просто сказала: «Он ушел».
– Тебе там не слишком одиноко? – спросил я.
– Одиноко ли мне? – удивилась мама. – Дон, мне стало одиноко с тех пор, как ты уехал. Мы с отцом оба были одиноки. Ничего страшного. – Что-то снова порвалось. – У твоего отца целая уйма книг. Даже не сосчитать.
Тут я догадался, откуда этот звук. Скотч. Мама заклеивала коробки с отцовскими книгами, чтобы отправить на библиотечную ярмарку, в которой участвовала дважды в год. В этом была ее отдушина.
Множество вопросов вертелось у меня на языке. Я хотел спросить, почему она вышла замуж за отца. Почему они не развелись. И что могло значить последнее папино слово: «Удивил».
И конечно, я хотел задать ей самый главный вопрос: знала ли она отца? Знал ли его на самом деле хоть кто-нибудь?
Но мама прервала ход моих мыслей.
– Ну что, – сказала она, отрывая очередной кусок скотча. – Во вторник, договорились? Не опаздывай!
В похоронном зале, где проходило прощание, я стоял в уголке. Гроб был открыт, и несмотря на то что я виделся с отцом за три недели до смерти и знал, как он исхудал, я никак не находил в себе сил подойти к телу. По словам мамы, в похоронном бюро его «прихорошили», и он, должно быть, выглядел умиротворенно, или как там еще принято говорить в подобных случаях. Я был уверен, что отец бы этого не оценил. Все мероприятие казалось досадной ошибкой. Подумать только, мой старик в гробу, наряженный в костюм с галстуком, которых ни разу в жизни не надевал. Он был все равно что голым, беззащитным.
И мертвым. Вне всякого сомнения, мертвым.
Как бы я ни пытался укрыться в углу, меня все равно находили родственники – двоюродные братья и сестры, тетушки, дядюшки, – а также знакомые матери. Они пожимали мне руку, чмокали в щеки, обнимали и всячески со мной сюсюкались. Еще бы – я был единственным ребенком в семье и потерял отца. Мама стояла у гроба и принимала соболезнования, изредка улыбаясь.
Когда ко мне подошел этот человек, я сперва принял его за очередного маминого приятеля – кого-то из прихода или местной школы. Вот только он не был похож на других маминых знакомцев. Маленький, кругленький, едва ли больше пяти футов ростом и примерно столько же в ширину. На нем был коричневый пиджак с потертыми рукавами и воротником, а некогда белая рубашка выглядела тускло-серой.
– Вы, должно быть, сын покойного, – обратился он ко мне и протянул руку. – Сожалею о вашей утрате.
Говорил он с едва заметным акцентом, присущим жителям восточного побережья.
– Он самый, – ответил я и, как и в предыдущих случаях, притворился, что узнал его. – Спасибо, что пришли.
Человечек улыбнулся.
– Гадаете, кто я такой? – спросил он.
– Нет, то есть… по правде говоря, здесь столько родственников, что всех и не упомнишь.
– Я вам не родственник, – сказал он, – и даже не друг.
– Что значит «не друг»?
Незнакомец продолжал улыбаться.
– Пока мы с вами не подружились, но надеюсь, вскоре подружимся.
Он оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что нас могут подслушивать. Похоронный зал понемногу пустел. Лишь несколько человек задержались, чтобы поговорить с мамой. Отец, разумеется, тоже никуда не делся.
Пошарив в кармане, человечек выудил слегка помятую визитку и протянул мне. Я ее не принял.
– Вы юрист? – спросил я. – Мама уже обо всем договорилась.
– Просто взгляните на карточку. – Он приблизился и буквально сунул визитку мне в руку.
Я взял ее и прочитал: «Лу Каледония, торговец редкими книгами».
Адрес был мне знаком. Я помнил этот маленький, тесный магазинчик и однажды, много лет назад, даже заходил внутрь из любопытства. Там продавалась популярная литература – криминальные романы, детективы, мужские журналы. Я такого не читал, поэтому больше туда не возвращался.
– Вы знали отца? – спросил я.
– Хотел свести знакомство, – ответил Лу Каледония, – однако это желание не было взаимным.
Тут до меня дошло.
– Собираетесь предложить сделку? Весьма бестактно с вашей стороны. Ведь это церемония прощания с отцом. Если желаете купить его книги, позвоните через неделю.
Лу Каледония обиделся. Улыбка сошла с его лица, и казалось, он был готов расплакаться.
– Умоляю, – произнес он. – Вы неверно меня поняли. Я не из таких. Простите, если чем-то оскорбил вас или вашу семью. Позвольте откланяться.
Выставив ладони в жесте извинения, он попятился.
Что-то заставило меня остановить его. Быть может, то, что он поспешил ретироваться, и при этом вид у него был как у побитого пса. А может, мне просто стало любопытно, чего же хотел этот человек от моего отца.
– Постойте, – сказал я. – Я на вас не сержусь.
Лу остановился и просиял.
– Вижу, вы джентльмен. – И он снова подошел ко мне. – Вы правы, я не должен использовать столь печальный повод в деловых целях, но поймите, для меня это чрезвычайно важно. Я неоднократно обращался к вашему отцу, прежде чем… в общем, раньше, но он всегда отвечал категорическим отказом.
– Почему?
– Вы не можете сейчас оставить мать и родных, я и не прошу вас об этом, – заявил Лу Каледония, указывая на свою карточку, – но окажите мне любезность и загляните на минутку в мой магазин, когда закончатся траурные мероприятия. Поговорим там. Хорошо?
Я вновь бросил взгляд на визитку. Магазин был как раз по пути из города.
– Ладно, – согласился я. – Похороны завтра, а послезавтра я уезжаю. Заеду к вам по дороге.
Лу тут же зажмурился и замотал головой, да так, что даже складки на шее заколыхались. С закрытыми глазами он был похож на буддийского монаха.
– Сегодня, – произнес он. – Приходите сегодня.
– Сегодня не получится. Не могу оставить маму. Вся родня ночует у нас. Да и время уже позднее, восемь вечера.
– Я всю ночь буду в магазине, – настойчиво сказал Лу. – Умоляю, приходите. – И побрел к выходу.
– Да в чем вообще дело?
Ничего не ответив, книготорговец вышел, и последним, что я увидел, был его мелькнувший в дверях зад в потертых и выцветших вельветовых брюках.
– Ты когда-нибудь встречала того мужчину, с которым я говорил в похоронном бюро? – спросил я маму.
Мы ужинали на кухне. Был десятый час вечера, и мы успели порядком проголодаться. Кто-то любезно оставил нам целый противень лазаньи, и мама разогрела ее в духовке. Мы оба любили хорошенько поесть, и я приступил к вопросам только после того, как одолел первую порцию и принялся за вторую.
– Какого мужчину? Там было полно народу. Куда больше, чем я ожидала.
– Его зовут Лу Каледония, – ответил я. – Он пришел под конец.
– Лу Каледония? – нараспев произнесла мама и покачала головой. – Никогда о нем не слышала. Уж такое имя я бы запомнила. Откуда он знал твоего отца?
– Не уверен, что они были знакомы.
– Как так?
– Лу – хозяин книжного магазина в даунтауне. Торгует подержанными книгами.
Мама прекратила жевать и вытерла губы салфеткой.
– Тогда понятно. Дело в книгах. Ох уж эти книги. Знаешь, сколько коробок я собрала, пока твой отец болел? Заметив это, он впал в настоящую ярость.
– В ярость? Он же был прикован к постели.