Питер Блаунер – Во всем виновата книга-1. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами (страница 78)

Впрочем, чтобы осмотреться, большего и не требовалось. Я прошел в кабинет и осторожно приблизился к трупу Лу, так, чтобы не задеть его. Мне хотелось увидеть, что у него на столе. Бумаги, ручки и книги валялись в полнейшем беспорядке. Большинство документов являлось договорами купли-продажи книг. На глаза попалась пара рекламных брошюр. Справа на краю стола лежал толстый потертый «Справочник коллекционера редких книг» 1979 года выпуска.

Я огляделся вокруг. Полки над столом и сбоку от него также ломились от книг и бумаг – разумеется, все вперемешку. Распростертое на полу тело окружали набитые книгами коробки и кипы толстенных папок-гармошек.

С улицы донесся шум.

– Эй! Есть кто внутри? Это полиция!

– Черт, – выругался я.

На стол прыгнул кот и уставился на меня. Он сверлил меня взглядом и колотил хвостом по разбросанным по столу бумагам. Я присмотрелся внимательнее и заметил под кошачьей лапой вырезку из местной газеты. Крупные буквы заголовка гласили: «Кертвуд». Я дотянулся до листка и взял его. Это оказался некролог об отце. Поверх него кто-то – видимо, Лу Каледония – написал: «Одиночка. Неужели?»

Я успел сунуть клочок бумаги в карман брюк за мгновение до того, как за моей спиной появился молодой полицейский и скомандовал:

– Сэр, прошу вас выйти на улицу!

Я ожидал, что разговор с полицией по поводу убийства займет куда больше времени, но в итоге офицеры опрашивали меня всего лишь пять минут. Пока я трясся от холода, они взяли мои личные данные и проверили водительские права. Следом появился детектив – мужчина средних лет в рубашке с галстуком, но без пиджака. Его густые седые волосы развевались на ветру, но он даже не пытался их пригладить.

– Фил Хайленд, – представился он, пожимая мне руку так, что кости хрустнули. – Расскажите, что тут произошло.

Я охотно и без утайки поведал свою историю. Детектив Хайленд ничего не записывал, просто внимательно слушал. Я сообщил, что встретился с Лу Каледонией на похоронах отца, и тот настойчиво просил меня как можно скорее прийти в его магазин.

– Дверь была не заперта, и я нашел его в кабинете мертвым, – сказал я.

– Говорите, ваш отец недавно умер?

– Несколько дней назад.

– При каких обстоятельствах? – поинтересовался Хайленд.

– От естественных причин, – ответил я. – У него было неврологическое заболевание.

– Печально слышать, – вздохнул детектив. – Значит, вы не были знакомы с этим Каледонией?

– До сегодняшнего дня – нет.

– А что ему было нужно от вашего отца? – спросил он.

– Не знаю. Должно быть, это связано с книгами. У отца была огромная библиотека. Однако мистер Каледония чрезвычайно обиделся, когда я предположил, что он желает у нас что-то приобрести. – Я попытался вспомнить его точные слова. – Он сказал, что на все предложения о встрече отец отвечал ему категорическим отказом. Да, так и сказал: «Категорическим отказом». Я согласился поговорить с ним из любопытства – вдруг он знал что-то интересное об отце?

– Отношения отцов и детей – штука сложная, – согласился Хайленд. – Я своего плохо знал.

– И я. Думаю, вряд ли найдется человек, который по-настоящему хорошо знает своего отца.

Я было решил, что мне удалось установить доверительные отношения с Хайлендом, но это чувство быстро улетучилось.

Он спросил:

– Офицеры уже получили ваши данные?

– Да.

– Тогда вы свободны. Я свяжусь с вами, если потребуются дополнительные сведения, – сказал он. – Вероятно, мы имеем дело с ограблением. В этом районе теперь небезопасно. – Хайленд направился было ко входу в магазин Лу Каледонии, но внезапно обернулся. – Мистер Кертвуд, вы точно ничего не утаиваете? Может, вы еще что-то видели?

Я почувствовал, как клочок газеты в кармане брюк щекочет и царапает бедро. По-хорошему, стоило отдать его. Но… я не хотел. Это было глупо, но я считал эту газетную вырезку частью отцовского наследия.

– Нет, ничего, – солгал я.

Хайленд вошел внутрь, а я вернулся домой к маме.

В утренних газетах не было ни слова о смерти Лу Каледонии. Либо номера ушли в печать прежде, чем появилась эта новость, либо событие было столь незначительным, что не заслуживало упоминания. Утром мама даже не спросила меня о вечернем походе в книжный магазин. То ли похороны занимали все ее мысли, то ли она попросту забыла. Сам я не собирался заводить об этом разговор. Маме и так было тяжело, и я не хотел лишний раз ее волновать.

Во время службы мы не давали воли эмоциям. Нас обоих раздражали излишние причитания, а устоявшиеся каноны католических церемоний практически не позволяли искренне выражать свои чувства. Я сидел на передней скамье рядом с мамой и монотонно повторял строки молитв и гимнов наизусть, несмотря на то что не ходил в церковь вот уже лет пятнадцать.

Я старался не думать о плохом. Вспоминал детство и время, проведенное с отцом. Он часто водил меня в библиотеку и позволял брать любые книги, какие я только пожелаю. Так я прочитал «В дороге», «Повелителя мух» и «Великого Гэтсби». Сам папа выбирал что-нибудь из списка бестселлеров и никак не высказывался о том, что читал я. За исключением одного случая. Незадолго до своего четырнадцатилетия я взял почитать «Преступление и наказание», и он мимоходом бросил:

– Вот это я когда-то читал.

– Ты читал эту книгу? – удивился я. – Для учебы?

– Нет. Мне просто захотелось. – Отец взглянул на меня поверх очков. – А ты уже все знаменитые книги прочел?

Я давно не вспоминал об этом случае, но здесь, в церкви, вновь осознал, что мой старик был вполне способен меня удивить. Сказать, что я хорошо понимал его, да и других людей, было бы ошибочно. Многое в нем оставалось для меня загадкой, да и для мамы, думаю, тоже. Но какое отношение к этому имел убитый книготорговец? Я подозревал, что уже никогда этого не узнаю.

Наша скорбная процессия переместилась к могиле. Похолодало, поднялся сильный ветер, принесший с запада серые тучи. Священник торопливо произносил молитвы и проводил ритуалы. Я отвлекся на мысли о еде, ожидавшей нас в цоколе церкви. Теплый куриный салат, кофе, персиковый пирог… За весь день я съел лишь склизкую облатку.

Когда служба наконец завершилась и мы отправились на стоянку, я увидел поодаль женщину. На ней были ветровка, рабочие сапоги и, несмотря на пасмурную погоду, огромные солнцезащитные очки. С расстояния было сложно определить ее возраст, но двигалась она весьма живо. Развернувшись, женщина залезла в кабину пикапа и уехала, прежде чем мы добрались до места.

– Кто это был? – спросил я маму.

Та была занята разговором с одной из моих тетушек и пропустила вопрос мимо ушей. Пикап скрылся до того, как мне удалось привлечь внимание мамы.

– Сынок, ты что-то сказал?

– Увидел незнакомую женщину и подумал, что ты можешь ее знать.

– Я так устала, – проронила мама, – что и себя-то с трудом узнаю. Хорошо, когда вокруг семья и родные, но они меня уже утомили.

Я и сам плохо выспался, поэтому ответил кратко:

– Понимаю.

– Если хочешь, можешь потом помочь мне разобрать отцовские вещи. На чердаке остались большие коробки, которые мне не вытащить. Разбирать их необязательно, просто достань и спусти вниз.

– Мама, это вполне может подождать, – поморщился я.

– Знаю, – вздохнула она, – но мне так легче. Помнишь бабушку Нэнси, мою маму? Когда она умерла, я тоже первым делом разобрала ее одежду и фотографии. Это помогло мне пережить потерю.

– Мама, – неожиданно сказал я, – ты помнишь, что я вчера ходил в книжный магазин?

– Помню. Я, наверное, крепко спала и не слышала, как ты вернулся. Удалось тебе поговорить с тем человеком? Чего он хотел?

– Долго рассказывать. У него на столе была газетная вырезка с папиным некрологом. – Я ненадолго замолчал. – Я ее взял.

– Зачем?

– На память, – пояснил я. – Знаю, глупо. Хозяин магазина подписал некролог: «Одиночка». Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Говорит ли мне это о чем-нибудь? – переспросила мама. – Это полностью характеризует твоего отца. Ты знаешь, что мы встречались целых два года, прежде чем я узнала его второе имя? Два года, подумать только. Я ведь сначала полагала, что у него нет второго имени – он везде ставил лишь инициал Г. А потом случайно увидела свидетельство о рождении, где было написано, что его второе имя – Генри. Вот почему он мне об этом не сказал?

– А ты спрашивала?

– Зачем мне спрашивать? – Мама всхлипнула. – Мужья не должны скрывать такое от своих жен. Но только не твой отец… Наверное, он хотел, чтобы наш брак был более загадочным.

– Как знать.

– Говоря начистоту, – сказала мама, – я очень его любила. Очень. Но я совсем его не знала, и теперь уже не узнаю.

После обеда я спустил с чердака шесть картонных коробок. Они были тяжелыми, будто набитыми железным ломом, и, закончив работу, я едва добрался до кресла в гостиной. Спину ломило. Отец оказался прав насчет меня – я слишком увлекался книгами и вовсе не занимался спортом. Решив, что в сорок лет начинать уже поздно, я попросил у мамы обезболивающее.

На ужин снова была еда, приготовленная соседкой, – куриное жаркое, а на десерт – пирог с арахисовой пастой. Как бы я не презирал сам факт человеческой смертности и не сожалел о том, что дорогие мне люди, такие как отец, столь несправедливо покидают этот мир, трапеза доставила мне сущее наслаждение. Я в самом прямом смысле слова заедал стресс.