Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 52)
«Ты правда была красавицей, бабушка?»
Она смеялась:
«Много-много лет. Мы ведь только в людском обличье стареем, Аша».
Мама нашла флейту – она была спрятана в глубине шкафа, за скороваркой.
– Так-то ты заботишься о семейном наследстве? – побранила она Шрути на глазах у ухмыляющегося Викрама и неделю продержала флейту под замком.
Викрам же прятал домашние работы Шрути. Натирал ее зубную щетку мылом. Облил чернилами новую школьную форму. Сажал в наволочку тараканов. Тетя делала вид, что ничего не замечает, но мама сердилась и плакалась Гаутаму. Сначала он раздраженно советовал ей не обращать внимания, но после того, как Викрам подложил Шрути тараканов, накричал на него и обозвал его ублюдком. Это услышала тетя.
Шрути стала после уроков закрываться у себя в комнате. Когда Викрам начал ее преследовать, она часто пряталась на крыше или сидела в саду с флейтой. Но как-то раз бабушки на лавочке замолчали и проводили ее сердитым взглядом: она поняла, что тетя им что-то рассказала. Она убежала от них в дом.
Никаких следов кобры так и не нашли, но все равно с тех пор в каждом змеином укусе считали виноватой Шрути. Теперь она играла на флейте рано утром, когда никто не мог ее увидеть. Ее игре вторили крики разносчиц овощей; соседи держались подальше, и детям своим наказали к ней даже близко не подходить.
Мама перестала разговаривать с соседями, а Гаутам – играть в крикет с друзьями Викрама. Отец сделался серьезным и молчаливым. Они не желали слышать, чтобы о Шрути злословили.
Через три года в городе появилось чудо – мальчик, который брал змей в руки и оставался невредимым. Его показывали по телевизору, у родителей брали интервью. Соседи Шрути спорили, от кого из богов мальчик получил свое благословение – от Шивы или от Вишну.
Шрути тоже могла брать кобр в руки, но она была слишком странная, чтобы считаться чудом.
Дождавшись, когда папа с дядей похвалили карри, мама сказала:
– Это Шрути приготовила.
Папа нахмурил брови.
– Как будто это что-то меняет! Что мы скажем женихам? Девушка не разговаривает, всех соседей распугала, все играет на своей проклятой флейте, так что к ней черви и ящерицы со всей округи сползаются, – но зато умеет готовить неплохое карри?
– Да еще и не без посторонней помощи, – добавила тетя.
Викрам демонстративно скривился и выплюнул карри.
Гаутам холодно взглянул на него и отправил в рот новую порцию. Я опустила взгляд на свою тарелку. Ноздри щекотал запах масла ги и кардамона. Каким станет мой дом, когда Гаутам уедет в колледж и заживет своей жизнью?
– Она добрая девочка, – возразила мама, – и учится хорошо.
– Тогда научи ее говорить.
Мама опустила глаза и закусила губу.
– Она ненормальная, – встряла тетя. – Как твоя мать.
Дядя нахмурил брови:
– Хватит.
– Но она права, – тихо сказал папа.
Гаутам кашлянул:
– Как ты думаешь, папа, какие у нас шансы в отборочном матче?
Я смотрю на них – смотрю, как мама сжалась в комок, как брат пытается отвлечь папу, – и радуюсь, что на меня не позарится ни один мужчина. Я поднимаюсь, оставив еду почти нетронутой, и ухожу.
– Шрути!
Папу я больше не боюсь. Бабушкины глаза все еще способны заставить его замолчать, хоть теперь они и на моем лице. Я смотрю на него, пока он не отводит взгляд, затем поворачиваюсь и ухожу из квартиры.
Когда дед играл на своей флейте, бабушка Анкита не сводила с него глаз. Она смотрела на него с обожанием, не мигая, – мне, девочке, это казалось романтичным, как голливудский фильм. И лишь после его смерти, когда она сказала, что решила вернуться домой, я увидела темную сторону их любви.
Разумеется, она слушалась его, как мама слушается папу. А что если каждая девочка – похищенная нагиня, обреченная служить своему мужу?
На стене, идущей вокруг крыши, появились новые граффити. Красной и серебряной краской старательно выведены буквы «ВИКР». Под буквами Викрам оставил баллоны с краской – тетя позвала ужинать. Я выбираю серебряную краску и, встряхнув баллон, рисую большую расширяющуюся спираль с центром в букве «К». Потом черчу спираль в противоположную сторону – получается сплошной круг, – теперь луна закрывает почти всю надпись, кроме огромной буквы «В» и петли от буквы «Р». Отработанным движением я наношу на луну черную загогулину – кобра с вытянутым вдоль стены хвостом.
Я первой нашла эту крышу.
Затем я пробираюсь на другую сторону. На мою сторону. Я ступаю по краю, вдоль стены – середина крыши уже не выдержит мой вес.
Я сажусь со скрещенными ногами на желтый кусок внешней стены, который когда-то называла своим балконом, и играю песню об освещенных луной садах и чарах, которым суждено быть разрушенными. Я сижу лицом к крыше, а не к городу, чтобы не пропустить возвращение Викрама, и вижу поднимающуюся над землей голову кобры.
Кобра выпрямляется, пока ее глаза не оказываются вровень с моими. Ее гибкое тело переливается чешуей. Один ее бросок – и я мертва, я знаю это, но не боюсь: мое сердце не ускоряет свой ход, дыхание не убыстряется. Я завидую грации этих движений, но во мне нет страха. Может быть, это и значит быть «Пишах».
Я играю для кобры, а она танцует для меня, пока закат не окрашивает небо за змеей в оранжевый и лиловый цвет.
На крышу выходит Викрам и останавливается. Его раскрытый рот похож на букву «О». Он переводит взгляд с меня на змею, со змеи на свои граффити и снова исчезает в дверном проеме.
Я опускаю флейту. Он вернется. Я не знаю, как сообщить об этом змее, но, когда музыка затихает, змея сворачивает капюшон и скользит мимо меня в тень. Я наклоняюсь вниз, но не вижу ее.
Я опускаю одну ногу на пол. Там ничего нет. Кобра исчезла.
Когда Викрам вернулся со своими дружками, они никого не увидели, кроме меня – я, как обычно, сидела там, где не положено, и провожала игрой заходящее солнце. Они только таращились на меня и пустую крышу. Я улыбалась.
Амит стал смеяться над Викрамом. Викрам ткнул его в бок кулаком и ушел, остальные последовали за ним.
Но я не смела вернуться, пока Гаутам не пришел за мной.
Шрути закончила школу, хоть и с трудом. У нее, в отличие от большинства одноклассников, не было репетитора, к тому же она зачастую до того увлекалась музыкой, что забывала о домашних заданиях. Ее рисунки с каждый годом умиляли преподавателей все меньше. В конце десятого класса кто-то из учителей сказал родителям, что ни в чем, кроме, разве что, рисования, она успеха не добьется.
Викрам и Гаутам все лето просидели за учебниками. Викрам готовился поступать учиться на инженера, а Гаутам переходил в двенадцатый класс общей школы. Где пропадала Шрути, никто не знал. Мать все чаще хмурилась и за обедом посматривала на дочь молча, но неодобрительно.
Настал день, когда дядя поговорил с папой наедине.
– Знаешь, тебе придется решить, что с ней делать, – сказал он. – Она девочка по-своему неплохая, но…
– Да, – сказал папа. –
Я останавливаюсь в дверях, чтобы перевести дыхание и не закашляться от дыма. Викрам со своей бандой на моей крыше. Я могла бы прогнать их, натравить на них змею. Но что тогда сделает Викрам ночью?
Под ядовитым взглядом тети я отступаю и спускаюсь вниз, чтобы спрятаться под бугенвиллеей, где солнечный свет ложится на землю пунцовыми пятнами, а в воздухе висит густой, сладкий аромат манго и цветущей розы.
Я глубоко вдохнула его и остановилась. Воздух слишком чистый и слишком прохладный. К благоуханию не примешиваются ни выхлопные газы, ни смог. Я не слышу криков детей из соседней квартиры. Я не вижу границ сада; когда я подношу флейту к губам, к ней прислушивается сотня ушей. Я неуверенно делаю шаг вперед…
На мое плечо ложится рука. Я резко поворачиваюсь, готовая дать отпор, и моя ладонь ложится на голую грудь. Его кожа, как отполированное дерево, и пахнет он черной землей после дождя. Я поднимаю глаза.
Он строен, и щеки его гладки, как у подростка, но глаза ясные и старые, как прозрачный янтарь. У него распущенные волосы до середины спины, а когда он склоняется в поклоне, на голове блестит серебряный обруч. Я должна бы испугаться, но не чувствую страха и поэтому понимаю, кто передо мной.
– Аша, – шепчет он, и губы его сейчас совсем рядом с моими. – Ты сыграешь мне еще?
И я играю для него в разноцветном свете, в нашем крохотном уголке бесконечного леса, а он танцует для меня. Ниже талии тело у него, как у змеи.
А потом он касается меня пальцами, губами и змеиным хвостом, и сердце мое стучит, а дыхание убыстряется, но не от страха. Я провожу пальцами по его кофейной коже, пытаясь найти границу, где она переходит в чешую.
У нагов не бывает свадеб.
Они могут вместе построить дом, воспитать детей, породить новые жизни, но церемонии у них – только для рождения, наречения и смерти.
Об этом рассказывают вот что: давным-давно, когда змеиный народ играл свадьбы, прекрасная девушка-нагиня собиралась выйти замуж за красивого юношу. Но когда на свадьбе собралась вся деревня, ее мускус привлек и свел с ума младшего брата жениха, и тот потребовал невесту себе. Братья дрались за нее долго и жестоко и погибли от яда друг друга. Девушка бежала от горя и стыда, и никто никогда больше ее не видел. С того дня змеиный народ не играет свадеб и перестал устраивать поединки в брачный сезон.