Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 51)

– Зато я старше вас.

Но Шрути оставила флейту у ног семейного бронзового изваяния Кришны, и с алтаря ее не смел взять даже Гаутам. Так флейта там и поселилась.

Вороны – мои братья, которые рады принять крылатое обличье до заката. Бесчисленные гекко – двоюродные братья и сестры, они бегают и суетятся, но их легко распугать. Змеи, которые находят меня даже здесь, в вышине, – это Наги, бабушкина родня, что любят музыку, как и весь змеиный народ. А воробьи – просто воробьи.

Музыка призывает ко мне моих тайных родичей, и с ней я, закрыв глаза, вижу мир таким, какой он есть. Она взлетает – между надеждой и отчаянием, слагая сказку о пленной принцессе.

Скоро полнолуние, а я скоро стану женщиной. На этой неделе мама взяла меня в магазин выбирать бюстгальтеры.

Три ночи подряд я должна купаться в лунном свете – на полнолуние и в ночи до и после него – и молиться, чтобы кто-то пришел и разбил мои чары. Это должно случиться, пока я стою на пороге изменений. Уже через месяц луна принесет мне месячные, и с кровью я сброшу свою теперешнюю кожу. Бабушка сказала, что будет именно так. Она сказала, что будет больно, но я совсем не боюсь.

Если я не искупаюсь в луне, я буду обречена принять человеческую участь.

На уроках рисования Шрути рисовала змей. Сначала – карандашные закорючки, а потом настоящие рисунки и наброски извивающихся красавиц: кобры на стенах и дверях, силуэтами на фоне полной луны. Эти рисунки удостаивались отличных оценок – конечно, не на тех уроках, когда задавали нарисовать портрет или цветы.

Еще Шрути рисовала змей на математике и хинди, но там хороших отметок ей за них не ставили.

Полнолуние.

Лунный свет почти не проникает в нашу квартиру – он тускнеет и становится водянистым, застревая в противомоскитной сетке. Вчера ночью я поднялась за ним на крышу, но люди на матрасе чуть не увидели меня. Сегодня я попробую выйти в сад. Гаутам спит крепко, а мимо взрослых пробраться легко – папин храп громче моих шагов, а тетя с дядей спят в большой комнате в конце коридора. Но Викрам вчера ночью проводил меня глазами, когда я вернулась.

Колыбельная на флейте сегодня его усыпила. Я сама чуть не заснула и, зевая, выскользнула из квартиры.

Я тишина в доме, я тень на тропе, босая девочка-змея в саду. Я подставляю руки луне, чтобы она серебристым светом омыла мои пальцы, и кручусь, и качаюсь, и танцую в бессловесной молитве под беззвучную музыку темной ночи.

За моей спиной хлопнула дверь. Я обернулась. На ступенях – силуэт, он приближается. Викрам! Я отступаю в тень.

– Куда ты ходишь по ночам одна, Пишах? – Длинноногий, он без труда поравнялся со мной. Он говорит тихо, но его монотонный голос звучит противно и угрожающе: – Ты живешь в нашем доме, ешь нашу еду, мы тебя терпим – да мы тебя, можно сказать, на руках носим, немая ты уродка. И после этого ты смеешь убегать, как воровка? Нет, даже не думай дуть в свою бесовскую флейту. Я знаю, что ты со мной сделала.

Я отступила в темноту под деревьями и отпрянула, когда его рука потянулась ко мне.

– Ага, вспомнила свое место! Может, еще вспомнишь, что делают с непослушными девчонками? – Он вдруг улыбнулся во весь рот, так что лунный свет блеснул на белках его глаз и зубах. – Ты даже кричать не можешь. Все подумают, что ты сама захотела.

Я переступила с ноги на ногу.

– Ну и куда ты побежишь? – зашептал он. – Ты ведь вышла без ключа. Ты не сможешь вернуться без меня. Глупая шлюшка.

Я слышу, как у меня в ушах пульсирует кровь. Викрам смеется. От него удушливо пахнет одеколоном и сигаретным дымом. Какой-то фургон сдает назад, звучит резкая, металлическая мелодия: «Ода к радости». Я могла бы убежать на улицу. Но и в этом есть свои опасности. Я делаю шаг назад, и еще шаг, и тут моя пятка касается чего-то гладкого и теплого – это не трава и не цветок. В ответ на мое прикосновение змея ползет вперед, мимо меня, и Викрам застывает от страха. Я останавливаюсь. Сигналят машины. Все вокруг, кажется, становится видно более четко. Я слышу фырканье мотоцикла.

Кобра поднимает голову гибким движением, лунный свет блестит на ее чешуе. Я делаю глубокий вдох. Пахнет жасмином, спелыми бананами, кровью. Хвост ласково касается моей пятки, затем скользит прочь.

Я медленно ставлю ногу на землю. Викрам застыл, как и я, белки расширенных глаз белеют. Ветерок касается моей кожи, остужая пот.

Змея останавливается между нами и поднимается, почти не качаясь, пока не оказывается вровень с лицом Викрама; затем опускается и превращается в тень, оставляя за собой молчание. Я чувствую, как рычит мотоцикл, чувствую спокойствие деревьев, быстрый стук моего сердца. Я ничего не слышу.

Викрам делает прерывистый вдох и пятится к дорожке.

– Твое счастье, если она тебя не укусит, сука, – кричит он, скрещивая руки на груди, и ухмыляется. – Я посмотрю.

И тут я вспомнила о флейте.

Хоть сейчас и полнолуние, все равно через несколько дней ночная тьма сгустится. И я играю Викраму эту тьму, играю его безымянные кошмары, страх медленной и болезненной смерти, страхи неудач и несчастной любви. Я играю гипнотическую, смертельную красоту кобры и кошмарный хаос автомобильной аварии. На вкус моя музыка, как кровь и желчь. Она кидается на него с воем и визгом, и Викрам обращается в бегство.

Пока он шарит по карманам в поисках ключа, я выхожу из сада, а затем бегу за ним. Я успеваю поймать дверь, пока она не закрылась. Я смотрю на него.

Я подаюсь вперед, улыбаюсь Викраму и говорю: «Бу!»

В ту ночь Викрам не вернулся к себе в комнату. Остаток ночи он дрожал на диване, хотя было не холодно. Там тетя и нашла его на следующий день. Когда она подошла к нему, он проснулся, склонил голову к ней на плечо, как малыш, и прошептал:

– Мама, та демонская флейта… Она меня заколдовала.

Мать ласками и уговорами выведала у него, что, по его мнению, случилось, а затем уложила сына спать в свою постель и, кипя от злости, пошла на кухню варить кофе.

Когда сонная мать Шрути тоже вышла на кухню, тетя сказала:

– Если ты не можешь совладать со своей… дочерью, пускай она теперь спит у вас в комнате.

Мама никак не могла понять, в чем дело. Она расспросила тетю, Гаутама и Викрама, когда он проснулся. Но не Шрути, конечно.

Я жду, пока дыхание Гаутама не замедлится во сне, затем поднимаюсь на ноги и прокрадываюсь в кухню, неслышно ступая по твердому, прохладному полу. По пути я включаю свет в ванной и закрываю дверь.

Алтарь – это альков в стене кухни. Он слабо пахнет сандалом. Я протягиваю руку, чтобы взять мою флейту у Бога Кришны.

Флейты нет.

Я падаю на колени перед алтарем, обшариваю пол под ним, трещину между его краем и стеной, но нахожу только пепел ароматных палочек.

– Ты что-то ищешь?

В темноте мелькает золотистый свет. Я оборачиваюсь и вижу, что Викрам стоит, освещенный открытым холодильником, зажав в руке мою флейту.

– Ты что, думала, я тебе ее отдам после вчерашнего? – спрашивает он. Его голос слишком спокоен. – Ты хотела обмануть меня светом в ванной? Я не дурак.

Я вскакиваю на ноги и пытаюсь выхватить у него флейту. Одной рукой он держит ее над головой, другой отталкивает меня. Я ударяюсь о стену.

– Ну давай, – говорит он. – Дай мне повод ее сломать.

Я бегу к двери. Он бежит за мной, и, когда я берусь за ручку, тихо смеется мне в ухо. Его дыхание шевелит мои волосы.

Мне нужно прикоснуться к лунному свету еще хоть раз.

Но вряд ли он даст мне хотя бы спуститься вниз. Может быть, у меня все-таки не пойдет кровь, пока ритуал не завершится? Повесив голову, я иду обратно к нам в комнату, подтаскиваю свой матрас к постели Гаутама и ложусь. Чувствуя на себе взгляд Викрама, я молюсь луне и богине Дурге: дайте мне время.

Через четыре дня приходят мои первые месячные. Как и предупреждала бабушка, это действительно больно.

Жила-была когда-то девушка-нагиня необыкновенной красоты. Ее хвост скручивался огромными кольцами, а чешуя блестела, словно только что отлитая из стали, и не было в ней ни одного изъяна. Она была прелестна и в человеческом облике: ресницы длинные, а волосы блестящие и темные, как ночь в новолуние. Человеческая кожа у нее была светлая, как змеиное брюшко, и она сохраняла свою змеиную грацию.

Может быть, она была царевной, может быть, царицей, а может быть, просто красавицей из селения нагов.

Принимая человеческое обличье, эта девушка часто убегала из своей страны в наши края, чтобы послушать музыку, – ведь в стране нагов ее нет. Только этого им и не хватает, и поэтому они рядятся в наши одежды и осмеливаются проникать в наш мир. Эта девушка любила музыку больше всех и рисковала сильнее – добром это не кончилось: ее поймал заклинатель змей, привел к себе домой и сделал своей женой.

Так рассказывала бабушка, и на этом месте она всегда останавливалась.

«Что с ней стало, бабушка?»

«Она научилась готовить жаркое и карри, стелить постели и не ловить при людях ни мышей, ни крыс, – отвечала бабушка. – Через некоторое время у нее родилась дочь, а у дочери появилось двое детей – мальчик и девочка. И эта девочка, внучка нагини, несет в себе волшебство нашего народа».

Это казалось невероятным, даже тогда. Нет, в то, что моя бабушка из волшебного народа, я как раз верила. Это подтверждали ее мудрые темные глаза на смуглом лице и волосы, похожие на нити лунного света. Меня удивляло то, что когда-то она была молода.