Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 53)

Но моя бабушка считала, что она замужем. «Если уж мы призвали богов в свидетели, – говорила она, – то уже не можем сказать, что они ничего не видели».

Его губы касаются моей шеи.

– Аша, сыграй для меня.

Мы опять в саду, среди ароматов зелени, в тени – мы приходили сюда, пожалуй, чаще, чем это было благоразумно. Голос возвращается ко мне.

– Зачем? – Мой голос звучит сухо, словно запылился.

– Ты ведь знаешь, как я люблю твою музыку, – шепчет он мне на ухо.

От его голоса, его близости, его ладони на моем животе, его сердца, бьющегося о мою спину, у меня перехватывает дыхание – но слова его совсем не те, которых я жду.

«Я люблю твой голос, – хочу сказать я. – Я люблю твои движения, твой запах, люблю то незаметное место, где твоя кожа переходит в чешую. Я люблю твою перемену обличий – я тоскую о ней, ведь мне она непосильна. Я люблю изгибы и уплощения твоего тела и твое изменчивое лицо. Я хочу знать, кто ты, кого я хочу удержать. А ты любишь только мою музыку?»

Слишком много слов. Они сталкиваются и застревают у меня в горле. Я качаю головой.

– Ты же знаешь, что я люблю ее, – продолжает он, – и знаешь, что ты сыграешь мне.

В легких у меня не остается воздуха. Что, у меня нет права голоса? Как он смеет так думать? Я делаю вдох и начинаю играть дедову песню.

Он словно застыл, сердце у него быстро забилось, он отдернул руку.

– Нет, – прошептал он.

Я повернулась к нему, увидела в его глазах ужас и обожание и вспомнила, как бабушка смотрела на дедушку. Я перестала играть.

Он заглянул мне в глаза, посмотрел на мои руки. Он смотрел на меня так, как будто я – Викрам.

Викрамом я быть не хотела.

– Ступай, – сказала я. – Ты свободен.

Глаза его расширились. Он замерцал и превратился сначала в кобру, затем в тень среди теней. И тогда я стала играть для него и сыграла слова, которые не смогла выговорить, но слышали меня одни только тени.

Шрути все время сидела в саду и играла странные, грустные мелодии, от которых плакали дети. По крайней мере, так говорили соседи. «И матери тоже плачут, – говорил Викрам. – А молоко киснет, а манго и бананы гниют прямо на пальмах». Тетя спросила, почему, если девочка не хочет играть приятные для слуха песни, ей вообще разрешают играть на этой флейте.

Папа запретил Шрути выходить в сад.

За два дня до полнолуния она купила детский плеер из ярко-голубой пластмассы.

Почти каждый раз, когда я играла, я была одна. Но, правда, не всегда. Наверное, ему тоже нужна музыка, как у меня есть потребность уходить в лес и обращаться в змею. Это несправедливо, что только он может получить желаемое. Но я обделена не по его вине.

Я касаюсь лунного света и чувствую, как свинцово-тяжелое тело стремится стать легким, сбросить кожу, но сдается. Я устраиваюсь под кокосовой пальмой и играю, пока весь лес не начинает прислушиваться. Потом я включаю плеер, и он играет простую мелодию.

– Подарок, – произношу я своим пыльным, непривычным голосом.

Я кладу плеер на землю и встаю. Когда я снова опускаю глаза, его уже нет.

Во всех местах, где три дерева вырастают вплотную друг к другу, невидимая граница человеческой страны утончается, и великий лес подходит так близко, что иногда они сливаются вместе.

Лесу нет ни конца ни края, но у него много границ. Он любит открываться в наш мир на мгновение, призывая, дразня, убивая. Этот лес живой, с огромными деревьями, затканными гигантскими лианами, чьи листья больше меня; в нем лепестки по цвету сравнимы с глиной, его хищники быстры и бесшумны. Наги живут в реках, во влажной земле и дуплистых деревьях, а в кронах поселился обезьяний народ. На самых высоких ветвях – верхней границе их царства – иногда отдыхает в гнезде божественный орел Гаруда.

Лес полон всяческих красот – его формы, запахи и движения, но услышать там можно лишь музыку природы – пение птиц, крики животных и шум дождя.

Так рассказывала бабушка.

«Почему?» – спрашивала я.

«Мы не играем и не поем».

«Но почему же?»

«Наверное, не умеем».

«А я умею».

«Мы не можем этому научиться, Аша. Мы живем не так, как вы здесь».

Она тогда печально улыбнулась, но больше так ничего и не сказала.

Солнце перевалило за полдень, и в гнетущей жаре, зная, что никто не придет, я играю сама себе. Себе и лесу, такому далекому и такому близкому. Я играю с закрытыми глазами, чтобы окружающий мир давал знать о себе только запахами и ощущениями. Перезрелые бананы, жареный лук с кумином, мой пот на лбу и одежде. Время от времени горячий ветерок приносит вонь выхлопных газов и горящего мусора. Мои влажные пальцы сжимают флейту.

Но вот повеяло мускусом, землей после дождя, и глаза мои полуоткрылись. Я слежу за ним сквозь ресницы, и пальцы мои, и дыхание поют ему о моем одиночестве. Он подползает ближе, неуверенно оборачивается то в кобру, то в нага, потом начинает танец, но останавливается.

Когда я перевожу дух, он целиком обращается в человека – он наг и чужд скромности, словно дикий зверь. Я отворачиваюсь, мои щеки горят от стыда и желания.

– Покажи мне? – просит он.

Я гляжу на него. В глазах его настороженность, но он протягивает мне плеер, словно драгоценность. Я тоже протягиваю руку. Он делает полшага вперед. Я хватаю его за запястье и притягиваю к себе. Он отскакивает, оборачивается коброй и исчезает.

Я поднимаю плеер с земли. Вернется ли он за ним, если не за мной? Я выдуваю из флейты несколько нот, хлюпаю носом и смаргиваю слезы. Я шепчу: «Вернись».

В тишине слышно, как проезжает грузовик и сигналят рикши. А потом за моей спиной его голос шепчет:

– Ты зачаруешь меня?

Я качаю головой.

– А как мне это проверить?

Я оборачиваюсь к нему.

– Ты можешь меня убить, – предлагаю я.

Он смотрит на меня секунду и подползает ближе: я чувствую его тепло. Его хвост обвивает мою лодыжку.

– Я не стану тебя убивать.

Я не отвожу от него глаз, и губы его складываются в подобие улыбки:

– Ты мне веришь?

Я киваю.

– Что будем делать?

Я взяла его за руку, и на этот раз он не отпрянул. Я положила его длинные пальцы на плеер, показывая, где кнопки.

Он засмеялся, еле слышно, хрипловато:

– Это… не совсем тот ответ, которого я ожидал.

Обезьяны ревниво охраняют свое царство. Проще украсть яйцо Гаруды, чем увидеть огромный обезьяний город в кронах деревьев.

Наги не таковы. Они не стерегут своих владений и боятся лишь одного народа, а этот народ не может найти их дом.

Когда бабушка рассказала мне об этом, я не поняла.

Она подняла на меня взгляд, продолжая резать лук на ощупь. Глаза ее были ясны, морщинистая рука с ножом двигалась проворно и уверенно.

– Когда-нибудь поймешь, – сказала она.

Он ждет меня в саду, свернув под собой хвост и опершись подбородком на руки. Когда я подбегаю к нему, он вскидывает голову, но подает голос, лишь когда я оказываюсь совсем близко. Тогда он обнимает меня, склоняет голову на плечо и говорит:

– Они его забрали.

– Кто? – Что именно забрали, мне спрашивать не надо. Я прижимаю его к себе и глажу по голове, вдыхая его запах, запах темных листьев.