Питер Акройд – Уилки Коллинз (страница 35)

По сути, этот роман был переработкой «Красного флакона», мелодрамы, поставленной на сцене более двадцати лет назад и осмеянной настолько, что пришлось быстро снять спектакль со сцены. Коллинз определенно надеялся, что время окажется великим целителем для истории про идиота, женщину-отравительницу и воскресение из мертвых в морге. И снова он воззвал к силе судьбы, определяющей жизнь его персонажей. «Никогда не мог несчастный человек оказаться более невинным инструментом обмана, игрушкой в руках Судьбы, чем я в этом роковом путешествии». И снова он полагается на машинерию поразительных совпадений. И снова вводит в действие письма и другие документы, придающие повествованию достоверность. Но все это прелести подробностей, а не основа сюжета. Требуется исключительное искусство, чтобы привести события к разрешению — постепенно, шаг за шагом, обходя ожидания очевидного, добавляя изобретательные повороты и ключи. Все это требовало большого внимания и обдуманности. Вот почему к концу каждого романа Коллинз чувствовал себя совершенно измученным и обессилевшим.

Его внешний вид вызывал озабоченность. Джулиан Готорн, сын писателя[33], как раз в то время посетил Коллинза на Глостер-плейс. Он описал его как «мягкого, пухлого и бледного, страдающего от различных недугов, у него были неполадки с печенью, слабое сердце, легкие не справлялись с работой, желудок никуда не годился… он имел общий облик человека, испытывающего постоянный умеренный дискомфорт». Он также отметил «странную манеру держать ладонь, маленькую, пухлую и нечистую, словно она свисает на запястье, как лапка сидящего кролика… Сразу чувствовалось, что он несчастлив и нуждается в помощи». Молодой романист Холл Кейн вспоминал, что Коллинз имел «рассеянный и сонный вид, иногда казался слепым или человеком, находящимся под действием хлороформа».

Давний друг Эдмунд Йейтс описывал его как «совсем согбенного и скрюченного, словно гном, очень изменившегося по сравнению со щеголеватым маленьким человечком, которого я встретил тридцать лет тому назад». Сын Фрэнка Берда дополняет этот портрет: он «шел по улице, опираясь на толстую трость, согнувшись чуть ли не вдвое, так что казался стариком лет восьмидесяти, хотя ему было всего лишь шестьдесят пять».

Коллинз считал, что публикации Тиллотсоном «Дочерей Иезавели» в газетах были успешными, а потому осенью 1880 года в приложении к Sheffield and Rotherham Independent Supplement и в сети провинциальных газет появились выпуски его нового романа. «Черная ряса» рассказывала о священнике-иезуите, отце Бенвелле, который желал любой ценой получить имение английского джентльмена для своего ордена. Священник полагал, что эта земля была несправедливо отнята у его законных обладателей Генрихом VIII, а потому нынешний владелец должен завещать участок церкви. Занимательная и хитроумная история была обращена к современной аудитории, чьи антикатолические предубеждения были отлично известны. Тем не менее Коллинз говорил знакомому, что книга «в римско-католическом мире, как и в протестантской Англии, признана лучшим романом, который я написал за последнее время».

Он не замечал никакого ухудшения качества или ценности его сочинений и как раз в это время заключил договор с представителем новой профессии — литературным агентом, который должен был защищать его интересы. Александр Полок Уотт основал такое агентство несколькими годами ранее и уже завоевал отличную репутацию. Поскольку у Коллинза на этот момент в печати находилось около двадцати романов и все они требовали внимания к заключению и соблюдению контрактов, получению платежей, естественно, что писателю потребовалась помощь специалиста. Эта помощь могла сберечь его время и способствовать повышению доходов. Он устал от личного общения, например, с администраторами провинциальных газет, которых называл «любопытными дикарями».

Итак, в начале декабря 1881 года он советовался с Уоттом по поводу планируемых газетных публикаций нового романа. К тому времени, когда «Черная ряса» подходила к концу, он уже задумывал очередную пьесу, но тут ему в голову пришла идея другого романа, так что он продолжил работу без передышки. Книга «Сердце и наука» самым категорическим образом выражала его убеждение в дегуманизирующем влиянии науки в целом и практики вивисекции в частности. Его аудитория теперь включала и «неизвестную публику», о которой он некогда мечтал; новый роман печатался, среди прочих газет, в South London Press. К июню он выслал шесть глав Чатто для публикации в его журнале Belgravia, сопроводив рукопись письмом: «Моя собственная тщеславная идея состоит в том, что я никогда еще со времен “Женщины в белом” не писал такой первоклассной вещи». История так захватила его, что он писал ежедневно, без отдыха, как-то раз проработал двенадцать часов кряду. Так азартно он сочинял в течение шести месяцев, приходя в состояние «на одну часть здоров, на три части безумен», но ни разу за все это время не страдал от приступов подагры. Он завершил роман в крайнем возбуждении, которое привело его к полнейшемуистощению сил. Как только он закончил писать, все болезни вернулись.

«Сердце и наука» — один из наиболее несправедливо забытых романов Коллинза. В нем действуют необычайно живые, реалистичные персонажи, притом что часть из них была порождена отвращением автора. Миссис Галилей — дама с научными интересами. «Я всегда утверждала, что альбуминов в лягушачьей икре недостаточно (с точки зрения питания), чтобы обеспечить трансформацию головастика в лягушку — наконец, профессор признал, что я права. Простите, Кармина, в последние недели я работала урывками, с трудом находя время».

Доктор Бенджулия, вивисектор, — один из самых комичных персонажей. Ему нравилось щекотать маленькую девочку по имени Дзо шапкой, повешенной на конце трости. «Жаль, что я больше не могу ее пощекотать», — говорит он перед смертью. Любит он Дзо или воспринимает ее как потенциальный образец для экспериментов? В романе есть тонкость психологии, в которой обычно Коллинзу отказывают.

Сама эта девочка создана автором весьма убедительно. Вот как она описывает шотландца: «Он дует в трубы — в смысле, заставляет их визжать. Когда его слышишь в первый раз, живот начинает болеть. А когда привыкаешь, обнаруживаешь, что он тебе нравится. Он носит кошель на поясе и юбку, никогда в жизни не надевает брюки, в нем нет ни малейшей гордости. Скажите, что вы мой друг, и он разрешит вам шлепнуть его по ногам». Про кузенов и кузин она замечает: «Милые девочки — они играют во все игры, какие только я предлагаю. Веселые мальчики — собьют девочку с ног, а потом помогут встать и очистить платье». Ее речь — вполне точное выражение оживленного и шутливого тона этой книги. Рецензенты заметили возвращение Коллинза в старую форму и приветствовали роман с большим энтузиазмом.

В Academy писали, что он «отлично читается и захватывает с первой до последней страницы». Один критик заметил, что, если «Женщина в белом» была «написана кровью и едким купоросом», «Сердце и наука» — «кровью и динамитом». Самой яростной атаке подвергалась вивисекция, практика, в то время служившая предметом дискуссий и эмоциональных споров; Коллинз любил животных и категорически осуждал вивисекцию. «Мои последние эксперименты на обезьяне меня самого ужаснули, — говорит доктор Бенджулия. — Она кричала от боли, в ее жестах читалась мольба, она напоминала ребенка». И все же он продолжает эксперименты. Коллинз не столько описывает ужасы, сколько намекает на них. И это делает текст еще страшнее. По его словам, «литературные критики поздравляют меня с созданием шедевра».

За относительным успехом последовал относительный провал. Еще завершая роман «Черная ряса», Коллинз приступил к работе над новой пьесой. «Чин и богатство» поставили в театре «Адельфи» в начале лета 1883 года. Состав актеров был очень сильный, среди них Джордж Александр и Чарльз Хоутри, но даже знаменитости не смогли спасти спектакль. Сюжет довольно сложен, там есть «птичий доктор», чахоточный член коммунистического клуба, есть шокирующее откровение, что некоторые пэры королевства были незаконными детьми брака двоеженцев. По сути, еще один резкий выпад Коллинза в адрес условностей викторианской общественной жизни.

На прогонах театральные продюсеры предвещали автору триумф, и он появился на премьере с большой камелией в петлице. Вероятно, он даже готовил и репетировал речь, которую произнесет, когда его вызовут к публике. Но все пошло не по плану. Когда на сцену вышел «птичий доктор», рассыпающий семечки для птиц, аудитория стала завывать. Сэр Артур Уинг Пинеро, в то время молодой английский актер и драматург, вспоминал происходившее в тот вечер: «Все шло неправильно. Публику веселили некоторые неловкие фразы, и она стала хихикать, затем по мере развития действия зал то и дело взрывался смехом, и, наконец, раздраженные протестом одного из оскорбленных такой реакцией актеров, зрители стали немилосердно улюлюкать и шикать». Протест выразил Джордж Энсон, который в перерыве вышел на авансцену и обозвал публику «толпой чертовых хамов», оскорбляющих «великого мастера». В ответ раздались крики «Бош!», «Чепуха!» и «Заканчивайте со спектаклем!». Актриса Эллис Лингард разрыдалась.