Питер Акройд – Уилки Коллинз (страница 36)
Теперь все называли пьесу «Чин и богатство» не иначе как «Чушь и бред», провал был очевиден. Критик
Коллинз пожелал снять пьесу через неделю после первого показа. Он заявил, что зрители не поняли драму, не способны испытывать сочувствие к персонажам и к тому, кто привнес совершенно новые элементы в английский театр. Короче говоря, он был обижен, что вполне естественно. Он сам и его актеры претерпели «грубое обращение», даже женщин оскорбляли лично. «Издевательские выкрики и улюлюканье» во втором акте сменились «завываниями от смеха» в третьем. Он добавил, что только иностранцы проявили к нему сочувствие и выразили негодование таким поведением зрителей. Но все же он не готов был окончательно сдаться. Он допускал мысль о «новой попытке» где-нибудь в другом месте.
Несколько месяцев спустя его утешил и вдохновил успех «Новой Магдалины» в театре «Новелти» на Грейт-Грин-стрит. В этом случае он не посетил первую премьеру — неизвестно, из-за приступа невралгии, как он сам сказал, или из-за чрезмерного волнения. После провала в «Адельфи» он никогда больше не писал пьес для лондонских театров.
Однако его поддерживал успех «Сердца и науки», так что он почти сразу приступил к новой серии выпусков. Он хотел уберечься от американских пиратов, а потому пообещал издательству «Харпер энд Бразерс», что предоставит им полную рукопись за три месяца до окончания публикации в прессе в Англии. В таком случае у пиратов не было возможности опередить его. Конечно, это означало, что огромное напряжение, от которого предостерегал его Фрэнк Берд, никуда не делось, и последние десять глав пришлось писать, не отрываясь ни на что, кроме еды и сна. Коллинз признавался: «Для меня все это так реально и по-настоящему, я верю, что персонажи — это живые люди». Неудивительно, что в итоге он остался совершенно обессиленным. Он чувствовал себя как «застиранная тряпка». Он принимал ртутный каломель, растительное средство безвременник и, как обычно, лауданум. Кроме прочего, у него началась ангина, и она спровоцировала мучительные боли в груди — то, что называли «грудной болью» или «грудной жабой». Помогали ему лишь ингаляции амилнитрита, после которого боль отступала, но он испытывал головокружение. И все равно продолжал писать.
«Мой ответ: нет» — еще одна тайна необъяснимой смерти. Молодая девушка-сирота отправляется на поиски правды о кончине своего отца. Она узнает, что все, у кого она пытается выведать факты, скрывают некие важные элементы роковой истории. Был ли ее отец убит? Его горло перерезали бритвой? Решение загадки таится в заляпанной кровью записной книжке, где она находит слова «Мой ответ: нет». Так начинается удивительное и захватывающе повествование в типично коллинзовской манере. Это роман чистого саспенса, в котором люди встречаются — случайно или намеренно, оказываются связаны смертельной тайной, и никто, кроме них, не может ее раскрыть. Ни один писатель не умел создавать такие истории лучше Коллинза.
А затем умер его пес. Томми был постоянным его спутником на протяжении многих лет, и Коллинз был безутешен — сильнее, чем после смерти брата; он сказал, что ужасно страдал во время финальной болезни собаки. В «Опавших листьях» он писал: «В жизни мужчины бывают периоды, когда он находит желанное облегчение в обществе четвероногого спутника, а не в компании двуногих». Вечерами Томми приходил к нему, смотрел в глаза, вилял хвостом, ворчал, и это было сигналом, что пора идти в постель. Теперь, куда бы он ни пошел, чем бы ни занимался, ему не хватало маленького скотчтерьера.
Настроение немного улучшилось благодаря забавной переписке с одиннадцатилетней девочкой. Он встретил Нэнни Уинн и ее мать благодаря Фрэнку Берду, который был и их доктором. Коллинзу всегда нравились дети и их пристрастия, многие чудесные моменты в его романах посвящены этому. У него был особый дар человека, наделенного богатым воображением: он умел разговаривать с детьми и всерьез воспринимал их идеи.
Переписка началась, судя по всему, летом 1885 года и завершилась весной 1888-го. Письма Коллинза поддразнивают девочку и одновременно передают огромное восхищение ребенком, он становится в них в шутку ее супругом, и она выступает в роли «миссис Уилки Коллинз» или «дорогой и восхитительной миссис Коллинз». «Этим утром у меня снова появились красные царапины, и я дышал моим “Амилом” (NB это
19. Так и я
Осенью 1885 года он одновременно писал пьесу и роман; по сути, это было одно произведение, но закон об авторском праве вынуждал Коллинза защищать свой сюжет, постаравшись, чтобы спектакль вышел раньше книги. Он считал, что новая история очень театральна по духу, а потому позволить пиратам украсть ее для инсценировки означало бы ослабить ее воздействие. Он приступил к работе в Рэмсгейте, но шум духовых оркестров и выкрики торговок рыбой мешали ему, так что он вернулся в «старую мастерскую» на Глостер-плейс. Он был полностью погружен в работу, исключив практически все остальное из своей жизни.
«Злого гения» начали публиковать через синдикат владельцев газет в декабре 1885 года, и Тиллотсон в «Бюро художественной литературы» заплатил ему больше, чем Коллинз когда-либо получал за прежние романы. В его жизни не чувствовалось упадка, по крайней мере, не в денежном плане. Новая книга была посвящена несчастной семье, состоявшей из мужа, жены и их маленькой дочери. Когда в истории появляется привлекательная гувернантка, начинаются обычные в таких случаях осложнения. Гувернантка покидает дом, но ее зовут обратно, потому что девочка тоскует по ней, затем мать семейства бежит из дома вместе с дочерью, в Шотландии получает развод и ищет укрытия от бывшего супруга. Дополнительные трудности и путаница приносят новые несчастья, пока, наконец, муж и жена не решают вновь воссоединиться.
Как обычно, Коллинз соткал повествование из невротического смешения людей, испытывающих непрестанный страх, находящихся настороже, впадающих в нервную горячку, крадущих письма друг у друга, совершающих побеги, доходящих до нервного коллапса или паралича; две главные страсти романа — жадность и страх. Та же атмосфера царит и в повести, которую Коллинз писал после «Злого гения». «Река вины» создавалась невероятно быстро, работа сопровождалась нервным истощением и периодами прострации. Неясно, что за причина побуждала его к такой лихорадочной активности. Может быть, отчасти деньги — он хотел подстраховаться на будущее. Может быть, опасения, что праздность приведет к срыву — человек, усердно трудившийся на протяжении всей жизни, мог с ужасом смотреть на перспективу совершенно свободного времени. Но, может быть, это была страсть рассказчика. Сам он сказал, что «Река вины» колотилась у него в голове и шептала: «Почему ты не выпустишь меня наружу?»
Он работал по двенадцать часов в день и закончил сочинение за месяц. Это история глухого жильца, известного как Бедолага, влюбившегося в дочь домовладельца и пытавшегося отравить счастливого соперника.
«Люди вашего возраста, — заключил он, — обычно судят по поверхности. Усвойте эту полезную привычку, сэр, и начинайте вглядываться в глубину Меня… Узнайте, — сказал он, — какие демоны выпускает на свет моя глухота, и не позволяйте чужим глазам увидеть это чудовищное зрелище. Вы найдете меня здесь завтра и к тому времени примете решение, стану ли я вашим врагом или нет».
Естественно, такое напряжение подрывало здоровье Коллинза, и без того слабое. Он сказал Нине Леманн, что, как почтовые лошади прежнего века, мчит галопом, не чувствуя поводьев. Но «помните, как дрожали передние ноги почтовых лошадей, как резко опускались их головы, когда путешествие подходило к концу? Так и я, Падрона, так и я». Другому корреспонденту он писал, что «смертельно устал»; он чувствовал себя слабым и старым, подавленным. В голове царила такая путаница после чрезмерных усилий, что он не знал, где верх, где низ.
На протяжении того трудного года он редко «бывал дома» для случайных посетителей. Его душил лондонский туман. «Ты не жалеешь этим утром, что вообще родился на свет? — спрашивал он Уотта. — Я жалею». По ночам он не мог спать. Он предостерегал Эдварда Пиготта от сквозняков в железнодорожных вагонах. Он до смерти хотел увидеть море, почувствовать его запах, но, когда на самом деле летом 1886 года выбрался в Рэмсгейт, разразились подряд два суровых шторма, и в воздухе стоял такой нестерпимый жар, что невозможно казалось дышать. Возникла снова угроза «глазной подагры», и он впал в состояние, которое сам назвал «синим ужасом». Маячила скорая перспектива леденящего холода лондонской зимы. Вечерний воздух скверно влиял на легкие. Тем не менее он старался выходить из дома. Он взял Кэролайн и Кэрри в свою ложу на выступление Лили Лэнгтри в «Лионской красавице»[34], надеялся выбраться на следующей неделе в Хэймаркет на «Джима Пенмана»[35]. Театр был для него своего рода наркотиком. Он уносил его из повседневного мира.